Мясо можно резать без Источника. Для этого нужны только рука и лезвие. Схрон Беглеца мне не открыть, значит, оставалось копьё. Наконечник годился для укола, а не для разделки. Режущая кромка короткая, древко цепляется за пол и стены, каждым движением приходится работать всем телом. Но другого инструмента не было. Да и просто сидеть и ждать я не мог.

Опустился на колени у головы зверя, нащупал под челюстью мягкое место, там, где шкура была тоньше всего и где ещё тлело то пятно, и воткнул.

Наконечник вошёл туго. Шкура даже здесь была толщиной с палец и держала, как дублёная кожа. Я налёг всем весом, провёл лезвием на себя, и оно пошло. Из разреза плеснуло тёмное, густое, остывшее, и потекло по моим рукам поверх крови Краста.

Резал долго. Мышцы на шее у зверя были толстыми и жёсткими. Шли слоями, как канаты, свитые вместе, и каждый слой приходилось резать отдельно. Ещё и копьём это делать неудобно, поэтому каждые несколько движений я останавливался, опирался лбом о холодный нарост на лбу зверя и ждал, пока перестанут дрожать руки.

Слюна, оставшаяся в пасти, стекала по шее прямо на наконечник. Металл зашипел, как ночью нож Краста. Я замер и ждал, что на нём появятся пятна, бороздки, что край начнёт рассыпаться.

Ничего.

Вытер наконечник о шкуру и провёл пальцем по кромке. Она осталась ровной. Почему копьё выдержало то, что за несколько пульсаций изъело сектантский нож, я не понимал и разбираться сейчас не собирался. Пока режет — буду резать.

Почувствовал кое-что странное. Сначала я решил, что это голод. После ночи беготни и без сна… но тянуло не в животе, а в груди, там, где Источник.

Отмахнулся и резал дальше. Чем глубже я уходил в горло, тем сильнее тянуло. И тем ярче становилось тлеющее пятно. Оно было уже не на коже, а глубже, внутри, в мясе, и я видел, как оно светится сквозь разрез, тускло, красноватым, будто в горле у зверя лежал уголь.

Я продолжал резать к выходу, вот только пятно лежало прямо на пути, поэтому наконечник вскоре скрежетнул обо что-то твёрдое. Пришлось отложить копьё и просунуть руку в разрез, погружая пальцы в холодное и скользкое мясо сначала по запястье, а затем ещё глубже, пока они наконец не нащупали нечто.

Вытащил.

Оно лежало у меня на ладони: тяжёлое, хотя размером было всего с мизинец. Цвет напоминал светлую, почти жёлтую ржавчину, как старая медь на солнце, а всю поверхность покрывали тонкие полупрозрачные шелушки, будто наросшая слоями чешуя. Оно оставалось тёплым и мерно пульсировало.

Ядро… зверя на стадии Узла.

Пока я смотрел на него, в голове медленно складывалось всё, что знал про такие вещи каждый охотник. Такое ядро стоило больше, чем вся наша деревня, и его можно было продать или отдать учителю, можно было… можно было… Неважно. Ценность. Настоящая.

В Источнике наконец-то, что-то успело накопиться, я потянулся к Схрону. Прямо под Источником, внезапно что-то открылось. В той темноте, которую я не любил тревожить даже мыслью, что-то всё-таки шевельнулось.

Холод…

Как только он поднялся из груди, вместе с ним пришёл такой огромный и пустой голод, что всё остальное разом стало мелким и неважным: и усталость, и боль со страхом. Я уже понимал, что сейчас происходит, и от этого становилось только хуже.

Ядро на ладони дрогнуло, шелушки на нём приподнялись, выпуская из-под себя тепло, которое потянулось тонкими нитями. Я попробовал разжать пальцы, вот только они не послушались. Тепло продолжало идти в руку, поднималось к плечу и дальше к груди, туда, где его уже ждал этот голод. Такое я уже чувствовал однажды, когда моя Пустота едва не выпила Лаэрса.

Ядро на ладони начало таять.

Ядро поплыло, словно воск у самого фитиля. Первыми полезли края: шелушки отходили от него одна за другой, скручивались и пропадали раньше, чем успевали упасть на пол. Следом просело и оно само, растеклось у меня в ладони тяжёлой каплей, которая почему-то и не думала скатываться с кожи. И тут оно ушло в руку. В самую середину ладони, туда, где линии сходятся.

Обожгло сразу и сильно, а жар пошёл к самой кости. Хотел стряхнуть это с руки, да куда там… Рука лежала на коленях, пальцы скрючились, и слушаться она не собиралась. По запястью вверх, под кожей, медленно ползло что-то густое. Вены на запястье набухли и потемнели до черноты, и с каждым ударом сердца эта чернота поднималась ещё на палец ближе к локтю.

Внутри было ещё хуже. Редкие каналы, которые связывали Источник и Гнёзда, вдруг задрожали, а потом начали светиться. То, что шло по руке, попало в них и начало раздувать. Они горели так, будто меня натёрли солью.

У плеча поток разделился на три. Первая часть ушла по боку вниз, к левой ноге, к Гнезду Корня в стопе. Оно вспыхнуло, и я услышал сухой короткий треск. Стопу то пекло, то сводило холодом, раз пять подряд, и я уже не понимал, чего ждать дальше.

Вторая часть потока свернула в левую руку, к кисти, где сидело Гнездо Короткой и Тяжёлой Черты. В запястье что-то щёлкнуло глубоко под костью, пальцы сами растопырились и так и замерли.

Третья полезла по горлу к нёбу, к Покрову, и хуже этого у меня за весь день ничего не было. Во рту разлилась горечь, язык распух, нёбо зудело так, что я бы содрал его ногтями, если бы руки слушались. Закашлялся, слюна пошла вязкая и горячая.

Горели все три Гнезда разом, и каждое на свой лад. Тело не знало, какую боль терпеть первой, и дёргалось сразу во все стороны.

Потом это добралось до Источника, который был пуст. Медное хлынуло туда всё разом, и Росток начало раздувать. Он рос, давил изнутри на рёбра, на лёгкие, упирался в сердце, и вдохнуть получалось только самым верхом груди. Мне казалось, что в груди больше ничего нет, один только Источник, горячий и тугой, а остальное куда-то подевалось.

Оба звериных глифа на нём загорелись сразу: Режущий удар и Непробиваемость. Такими яркими я их не видел ни разу: два раскалённых клейма, от которых во все стороны шёл жар. Дуга между ними и кольцами на лбу натянулась и загудела, как струна, которую перетянули.

Старая Дуга, соединявшая звериные глифы с кольцами на лбу, натянулась до предела и лопнула посередине. В глазах всё стало жёлтым, будто я несколько часов смотрел на два солнца. Тонкие нити, которые я сам протянул от неё к школьным Гнёздам, вспыхнули и одна за другой погасли.

«Три кольца» пошли вразнос. Сейчас они крутились так, что я перестал различать, где какое, всё слилось в одно сияющее колесо. Во лбу от него стоял тонкий звон, как от удара в колокол, только громче в несколько раз.

Силы было слишком много. Это я понимал даже сквозь боль. Каналы, Гнёзда, Дуга, всё было к такому не готово. И тогда поток потянуло вниз, прямо под Источник. Туда, где жила темнота и голод.

Сила стекала сначала лениво, а потом всё быстрее, закручиваясь. Пока Источник опадал, дышать становилось всё легче, и я уже почти успел обрадоваться, вот только радость тут же сменилась страхом, потому что вместе с ним уходило всё, что принесло ядро. Полосы света, сочившиеся из щелей, поплыли, медленно вытягиваясь, а потом окончательно погасли. Звуки тоже разом пропали, словно мне наглухо заткнули не только уши, но заодно и голову.

Последним, что я ещё почувствовал снаружи, оказался удар затылком обо что-то твёрдое. Наверное, я всё-таки упал, хотя дальше уже не осталось ни башни, ни пола.

Темнота вокруг была какой-то неправильной. Когда закрываешь глаза ночью, под веками всё равно что-нибудь плавало, проступали пятна и вспыхивали искры, а здесь не было вообще ничего: ни верха, ни низа, ни звука, ни тепла. Даже самого себя я почти перестал чувствовать, кроме крошечного остатка, который всё ещё помнил моё имя, и за него я держался изо всех сил.

Сколько времени я так провисел, сказать не мог. Может, одну пульсацию, а может, несколько десятков тысяч. Всё, что окружало меня, можно было назвать лишь одним словом.

Пустота.

Темнота шевельнулась.