Два штыря… Я смотрел на Ключ, и семь светящихся головок торчали из граней. Узор между ними пульсировал теперь почти так же ровно, как Источник у живого человека. Оставшиеся два лежали в футляре. Один совсем короткий, толстый, без единой зарубки. Второй длинный, тонкий, как игла, с одной зарубкой у самого острия.

Сколько на них уйдёт, я не знал. Седьмой она кормила пульсаций четыреста, не меньше, и потом отдыхала. Восьмой, если верить ей, будет тяжелее.

Круг в ритм, а не поверх ритма. Я держал это в голове и боялся трогать. Каждая попытка могла стоить ступени, если нить почует. Каждая неудачная попытка отнимала ещё и время, которого было на два штыря.

— А ты ведь так и не понял, почему потерял время? — сказала вдруг Мейна.

Она не повернула головы, продолжала смотреть в небо.

— Я стояла в нужном месте, в нужный час. Всех остальных метки разбрасывали, как им положено. А тебя должно было принести прямо ко мне. На твоей метке был свой узелок, отдельный, на тебя одного. Его завязали ещё в Белой палате, пока Сорра объявляла, что ты здоров. — Она наконец посмотрела на меня. — Я ждала. Час, два, три. Потом почувствовала, что ты где-то есть, только далеко и не там.

— Сектантский глиф… — произнёс я.

— Он самый, — кивнула Мейна. — Ты стоял в матрице с закрытой меткой. Матрица тебя искала, чтобы схватить, и не находила. А потом твой глиф сорвало на середине пути, и она тебя всё-таки поймала. Поздно и криво. Узелок к тому времени уже разошёлся, так что бросило тебя по общему правилу, как всех. Одного, далеко, и ещё с опозданием на полдня.

Она покачала головой, почти с восхищением.

— Ты нас так ненавидишь. Я это видела на площади, в твоих глазах. А на тебе наш глиф, и лежит он так, будто там и родился. Ты носишь его на Источнике, как собственный и он тебя спрятал. От меня, между прочим и после этого ты ещё смеешь морщиться от нас?

Каждый раз, когда меня пытались найти, меня прятал их глиф. Выходило, что всё это время я жил за счёт того, что ненавидел. Во рту стало горько, будто я разжевал сырую собелию и всё же. Если бы не он, меня бы принесло прямо к ней в первую же пульсацию экзамена.

— Потом Белая палата, — продолжала Мейна тем же ровным голосом. — Артефакт лёг тебе на грудь и заорал бы на всю школу. Ты думал, я тебя пожалела?

Она улыбнулась.

— Если бы Сорра увидела, что с тобой, тебя забрал бы Ровэн. Так что я прикрыла ладонью и дала тебе уйти на экзамен.

— Зачем? — спросил я.

Голос сел, пришлось повторить.

— Зачем я тебе?

Мейна посмотрела на меня долго, без улыбки. Потом перевела взгляд на Ключ.

— Это отдельный разговор, — сказала она. — Хороший разговор, длинный. Я тебе всё расскажу, обещаю. Ты даже обрадуешься, когда поймёшь. — Она поднялась с кромки, отряхнула ладони. — Только сначала восьмой.

Обрадуюсь… Такими словами в деревне Тарим объявлял, что завтра норма будет больше. Ласково, с улыбкой, будто делал подарок. Всё, что начиналось с «ты обрадуешься», заканчивалось тем, что я таскал камни до темноты.

Она взяла из футляра короткий толстый штырь без зарубок. Присела у куба. Вставила штырь в верхнюю грань, в самое последнее отверстие, прямо посередине, и положила ладонь поверх, накрыв и его, и головки остальных.

Засов над её грудью ушёл к плечу. Целиком, до конца.

Сила потекла в куб, и на этот раз она рвалась; я почувствовал, как у Мейны напряглась спина, как побелели костяшки пальцев на грани куба. Узор на гранях вспыхнул так, что по двору поползли серые тени от моих колен, и начал медленно, толчками, стягиваться к середине, к восьмому штырю.

Сейчас.

Или подождать девятого? На девятом она будет ещё слабее, засов у неё уйдёт ещё дальше, и сил на меня у неё останется меньше. Но на девятом Ключ раскроется, и всё, что внутри круга, уйдёт вместе с ним. Если я не успею на девятом, второй попытки не будет. А если не выйдет сейчас, нить почует, отберёт ещё ступень, и я останусь на третьей. С третьей против Сердцевины, даже выскобленной, можно разве что красиво умереть.

Выходило плохо в обе стороны. Но если ждать, то ждать можно до самого конца, а конец наступит на девятом штыре. Харек говорил, что зверя бьют не когда тебе удобно, а когда он повернулся к тебе боком. Мейна сейчас стояла ко мне боком. Спиной даже.

Глаза закрылись.

Засов у меня уже был. Полоса между двумя кругами дуги лежала так же, как я её оставил, тонкая, но ровная. Метка под ней молчала. Нить входила в Росток под дугой и держала его, спокойно, привычно, как держат вожжи на спокойной лошади.

Рисовать круг я не стал. Сначала послушал Источник. Он бился ровно и глубоко, как бился с тех пор, как я очнулся в башне. Удар. Пауза. Выдох. Удар. На тридцать первом, на ударе, я положил круг в чашу. Совсем маленький, едва намеченный.

Круг подскочил. На выдохе я не удерживал его, не прижимал, просто дал Источнику сделать своё. И Источник на выдохе сжался, как сжимается всегда, и круг опустился обратно в чашу. Вжался. Удар, круг приподнялся. Выдох, лёг. Удар. Выдох.

Держался.

Пять ударов. Десять. На двенадцатом круг перестал качаться, врос в чашу, стал плотным, и полоса засова под ним вдруг натянулась, как тетива, до звона.

И Источник закрылся, метка молчала. Росток под дугой был, я его чувствовал, но для всего остального он стал гладким, как камень. Как у неё.

Нить дрогнула. Раньше она сидела в Ростке, как крючок в губе, вцепившись в самое мясо. А теперь то, во что она цеплялась, стало гладким, закрытым изнутри, и крючку стало не за что держаться. Я почувствовал, как она скользит. И в ту же пульсацию мне вернулось тело. Не всё, а только кусок. Сначала покалывание в кончиках пальцев, будто я отлежал руку и она оживала. Потом тепло в ступнях. Мизинец левой руки, лежавший у меня на колене, шевельнулся.

Замер. Не двигаться. Не дышать громче. Дождаться, пока она закончит восьмой, пока засов уйдёт у неё ещё дальше, пока…

Узор на кубе дрогнул и остановился. Мейна не шевельнулась. Ладонь её всё так же лежала на гранях, спина по-прежнему была напряжена, и сила всё так же шла в Ключ. Она даже не обернулась.

— Научился закрывать Источник? — произнесла она. — Как мило…

Следующая прода будет 12 октября. На комменты скоро отвечу, пишите ещё =)

Мейна так и не обернулась. Ладонь лежала на Ключе, пальцы побелели на гранях, и сила из неё всё текла и текла в восьмой штырь. Только плечи у неё чуть дрогнули. Она смеялась…

— Закрыл… — хмыкнула она. — Сам справился, даже без трактата и без наставника, сидя у меня на поводке… Три года я смотрела, как ваши Стебли не могут то или это, а ты прямо тут освоил более продвинутую технику Тайника…

Её нить на моём Ростке шевельнулась и скользнула вниз. Под засов, под дугу, туда, где закрытый Источник был гладким и где, как мне казалось, ей не за что было уцепиться.

Она нашла за что. Крючок вошёл глубже, в самую середину Ростка, в то место, откуда росли стебли, и там замер. Покалывание в пальцах пропало, как будто его и не было. Мизинец лёг на колено и больше не шевелился. Ступни снова стали чужими.

Шалх!

— Вот так, — кивнула Мейна. — Ты закрыл ещё и источник, мальчик. Молодец. Только это тебе не поможет.

Восьмой штырь вспыхнул и загорелся ровно. Узор на кубе сошёлся к нему со всех граней, свился вокруг его головки в тугой светлый узел и замер. Мейна отняла ладонь, и её качнуло. Совсем чуть-чуть, но я видел, как она упёрлась свободной рукой в камень, чтобы не завалиться набок, и как её засов полз обратно к груди, медленно, рывками, будто ему не хватало сил дойти.

Нить всё ещё держала меня, но теперь немного иначе. Раньше она обхватывала весь Росток, а только одной точкой. Если она разожмёт пальцы хоть на миг, если отвлечётся…

Мейна повернулась ко мне. Лоб у неё блестел, над верхней губой выступили мелкие капли. Она вытерла их тыльной стороной ладони и снова села на кромку, лицом ко мне, поджав ногу.