Я тихо засмеялся и сам удивился этому звуку, после чего аккуратно сложил карту по старым сгибам, стараясь не надорвать, и убрал в Схрон.

Вторая вещь оказалась завёрнута в тряпицу, внутри которой лежали две гладкие и чуть блестящие жёлтые пилюли. Стоило поднести их к лицу, как я почувствовал странный запах: вовсе не горький, как у тех серых, которые давали в школе, и не сладковато-тошнотворный, как у тёмных, собранных сектантами с людей. От них пахло чем-то тёплым, травяным и вместе с тем резким, будто кто-то смешал мёд со жжёной смолой.

Что это было, я не знал. Возможно, лекарство или яд, хотя у Краста вряд ли нашлись бы совсем уж бесполезные вещи. Ещё пару недель назад я выбросил бы пилюли, даже не задумавшись: раз сектантское, значит… грязное. Вот только теперь в Схроне уже лежали их кость, меч и карта.

Завернув всё обратно, я поспешно убрал свёрток.

Третьей оказалась маленькая книжица, величиной всего в две ладони, с обложкой из той же тёмной кожи, что и ножны. Один её угол насквозь пропитался кровью, из-за чего листы там намертво слиплись, а на обложке виднелись выдавленные и потом натёртые серым буквы: «Учение настоящего пути возвышающегося».

Стоило мне открыть книжицу, как выяснилось, что страниц в ней всего три, плотных, сплошь исписанных мелким почерком. Прочитав первую же строчку, я почувствовал, как пальцы сами собой сжимаются. Это было их… Пепельного Сева. Я понял это сразу, по первой же фразе, где говорилось, что Небо создало людей вовсе не для того, чтобы они стояли в одном ряду.

Вот только на второй странице среди строк серело пятно, в котором спутались энергетические линии. Глифы не давались ни памяти, ни руке, и я это знал, потому что уже пробовал. Стоило попытаться перенести их на дерево или бумагу, как линии тут же начинали ползти.

Здесь же ничего не ползло. Серые линии словно находились не на поверхности страницы, а где-то внутри неё, прямо среди волокон, и я понятия не имел, как сектанты сумели нарисовать глифы или сцепки. Задержав на них взгляд, я увидел, как пятно медленно расходится, постепенно складываясь в знакомую форму: дугу концами вверх, с двумя кругами на концах и ровной полосой между ними. В чаше дуги темнел маленький плотный круг.

Засов… Тот самый, которого не хватало на моём Источнике.

Я резко захлопнул книжицу, что с обложки тут же посыпались засохшие крошки крови. Посидел, держа её в руке, и слушал, как колотится сердце. Выбросить… надо выбросить или сжечь, если бы было чем. Эта штука учила тому, чем они убивали людей, и всё, что в ней написано, было написано ими.

Но в ней был засов, а засов прятал свой Источник и душил чужой. Техника, которая почти помогла Красту убить зверя стадии Узла. Таким… не разбрасываются. У силы нет цвета, есть только те, кто её применяет, и то, как.

Убрал в Схрон.

Поднялся. Оглянулся на вторую чашу, за которой ушёл зверь. Темнота там лежала ровная, тихая, и шлак не хрустел.

Пошёл к плите. Одр лежал так же, как до боя. Пока Глот крушил двор, я несколько раз ждал, что камни доберутся до плиты или зверь заденет её на развороте. Не добрался. Руки Одра по-прежнему лежали вдоль тела, рот был приоткрыт, будто он хотел что-то сказать и не успел. Всю школу он ходил ленивым, сонным, придурковатым, и почти все в это верили. Я знал, что это маска.

Линии на груди всё ещё светились, едва-едва, и мне показалось, что за то время, пока я был занят Крастом, этот свет не стал ни ярче, ни слабее.

Я знал, что собираюсь сделать. Вытащить Одра из этого логова и похоронить. С Бренной у меня не вышло. Я уже один раз вернулся к ребятам и сказал, что не смог забрать одну из наших. Второй раз прийти к ним с теми же словами я не мог. Не мог сказать, что нашёл Одра и оставил его здесь, под плитой, чтобы потом до него добрался Глот или Шмыги.

— Сейчас, — сказал я. — Потерпи, скоро всё закончится.

Он был мёртв и не мог меня слышать, но молча вытаскивать его оказалось ещё хуже.

Плита лежала на форме наискось, одним краем на стенке корыта, другим уходя в осыпь. Толщиной в полторы ладони, длиной в два моих роста. Такую сдвигают вчетвером, с ломами, и то не с первого раза.

Лома у меня не было. Четверых тоже. Было копьё, одна рабочая рука, другая, которая болела до самого плеча, и в Источнике нить, которую можно было потратить один раз.

Сдвинуть плиту я не мог, но попробовать вытащить Одра из-под неё… возможно. Если взять его под руки и тянуть на себя, его можно было выволочь. Лёг на живот, просунул руки в щель, нащупал его плечи. Холодные. Вцепился в ворот и потянул.

Одр сдвинулся на палец. Потом голова его ударилась о край плиты. Чтобы вытащить, надо было поднять его над краем, но сделать это в таком положении у меня не выходило.

Выбрался. Сел на пятки и отдышался. Корень… Если упереть ноги в землю, сделать себя тяжёлым и неподвижным, как вбитый столб, то тянуть можно будет всем телом, а не одними руками. Всё, что было в Источнике, ушло бы на это, но других вариантов я не видел.

Лёг снова, на этот раз упершись коленями в песок и ступнями в основание соседней формы. Когда я потянул нить через Дугу, Гнездо тут же откликнулось: ноги разом налились тяжестью, словно «врастая» в землю, и Корень схватился.

Подхватив Одра под мышки, я принялся тянуть. Он медленно пошёл вверх, но камень, будто бы не хотел его отдавать. Плечи наконец показались над краем корыта, голова запрокинулась, из-за чего серое лицо оказалось совсем близко к моему.

И тут что-то изменилось.

Сначала я почувствовал это в ладонях, потому что там, где пальцы через ткань касались его подмышек, прямо к коже вдруг потекло что-то тёплое. Вот только шло оно не от него ко мне, а наоборот, от меня к нему, словно в ладонях открылась дыра, куда начало стремительно уходить всё, что там было.

Линии на его груди вспыхнули серебристо-белым светом, настолько ярким, что глаза резануло болью. Знаки, охватывавшие грудь и рёбра, вместе с петлёй на горле загорелись разом, и только тогда я увидел то, чего раньше не замечал: между ними, глубже, по всему телу тянулись другие линии, куда более тонкие и бледные. Они были повсюду, проступая на руках и шее, добираясь даже до лица.

Попробовал разжать пальцы и не смог. Корень, всё ещё державший ноги, дрогнул и принялся расплываться, а нить, которую я вёл через Дугу, истончилась и потянулась совсем не туда, куда я её посылал. Она уходила к ладоням, а оттуда к Одру, прямо в светящиеся линии. Дуга горела, как от ожога. Источник сжимался, как сжимался под нитью Краста.

Сжал зубы. Попробовал вырвать руки силой, всем телом, откинувшись назад.

Они не шевельнулись, будто приросли. Свет бил мне в лицо. Одр лежал у меня на руках, наполовину вытянутый из корыта, и его голова была запрокинута так, что я видел горло. На горле, под подбородком, где замыкалась третья петля, линия пульсировала, как жила.

Источник у меня кончился. Попробовал ещё раз. Рывком. Бесполезно. Свет на груди Одра вдруг погас. Руки у меня освободились, и я повалился назад, на песок, ударившись затылком. Небо над двором качнулось и поплыло. Где-то далеко, будто за стеной, колотилось сердце.

Кое-как я повернул голову. Одр лежал наполовину на краю корыта, наполовину на песке, там, где я его выпустил. Голова свесилась набок, в мою сторону. Лицо было всё таким же серым.

Его веки дрогнули.

Раз. Ещё раз.

И открылись.

Фух… сложная и очень желанная глава. Следующая завтра.

Одр смотрел на меня. Сначала мутно, не узнавая, как те, кого только разбудили посреди глубокого сна, и они ещё не поняли, где находятся. Потом взгляд собрался, зрачки сузились, и он моргнул ещё раз, но уже осознанно.

А я лежал на песке, раскинув руки, и не мог даже приподняться. Внутри не было ничего. Ни радости, ни облегчения, ни страха, только гулкая пустота, в которой медленно, с опозданием доходило то, что видели глаза.