А глаза у него были ясные. Злые, внимательные и совсем не испуганные.
— Подойди, — сказал он.
Не подошёл.
Он понял это раньше, чем я успел об этом подумать. Правая рука дёрнулась, пальцы сжались, и между ними что-то собралось, тёмное, дрожащее, с горошину величиной. Зерно. Он бросил его в меня почти не глядя. Рваным Шагом ушёл влево и вперёд, и зерно прошло там, где я стоял, упало на песок и схлопнулось, втянув в себя ямку размером с ладонь. Ещё одно Краст собрать не успел. Я уже был рядом.
Древко копья легло ему на колено, на правое, сбоку, всем весом, какой у меня ещё оставался.
Хрустнуло. Он закричал и выгнулся, запрокинув голову, и воздух вышел из него сквозь зубы длинным шипением. Попробовал подтянуть ногу, отползти от меня вдоль формы, опираясь на здоровое колено.
Перекинул копьё в руке, развернул древко и ударил по второму. Этот хруст был громче. Краст осел на песок, уже не сидя, а полулёжа, привалившись к камню плечом. Он дышал, и в горле у него булькало, и какое-то время он ничего не говорил, просто смотрел на меня снизу вверх.
Потом сплюнул. Кровь попала мне на сапог.
— Повезло тебе, сопляк, — сказал он. — Думаешь, это ты? Это не ты. Это Тварь.
— Повезло, — согласился я.
Спорить было не с чем. Без зверя я бы здесь не стоял.
— Только сюда тебя привёл я, — хмыкнул он. — И когда ты его почти дожал, не дал тебе этого сделать тоже я.
Он засмеялся. Смех вышел мокрым, рваным, с бульканьем, и перешёл в кашель, от которого у него дёрнулась левая рука, та, что не двигалась. Лицо свело.
— Шмыг, — сказал он, откашлявшись. — Шмыг в норе. Ты даже не понимаешь, куда ты влез.
Правая рука, лежавшая на груди, шевельнулась. Пальцы разогнулись, медленно, будто без его участия, и на кончиках у них проступило чёрное. Не зерно. Тонкое, как волос. Нить.
Он смотрел мне в лицо и продолжал говорить, словно ничего не происходило:
— Госпожа тебя найдёт. Ты думаешь, это кончилось на мне? Ты думаешь…
Копьё вошло ему в кисть, пробило ладонь насквозь и ушло в песок. Он кричал долго, выгибаясь, и чёрная нить на его пальцах распалась, так и не вытянувшись. Держа древко, смотрел, как он дёргается, пытаясь вырвать руку, и не мог, потому что вторая, левая, не двигалась, а ноги не слушались. Когда крик окончательно перешёл в хрип, я выдернул наконечник и, особенно не торопясь, ударил в правое бедро. Снова выдернул, после чего ударил уже в левое. Он больше не кричал, только выл сквозь намертво сжатые зубы, пока кровь из-под него расползалась по песку тёмным пятном.
Делал я это не для того, чтобы ему было больно. Хотя было и это, и врать себе, что мне совсем не хотелось, я не стал. Ноги, на которых он мог бы встать. Рука, из которой выходили нити. Всё, что делало его опасным, поэтому я отнимал одно за другим, чтобы от Узла в конце концов остался только голос.
— Думаешь, ты победил? Глупый сосуд… Ты просто стал долгом кого-то другого. А долги у нас собирают. — Он улыбнулся. Зубы у него были красными.
Пока я смотрел на него сверху, внутри оставалось пусто и непривычно тихо. Не было уже ни злости, ни радости, только усталость, под которой медленно застывало что-то холодное. Я вспомнил Бренну на круге, вспомнил тех, кого успел выпустить из клеток, и тех, кого так и не успел. В голове ещё звучали его слова и то, как он обещал, что из моих ребят сделает пилюлю прямо у меня на глазах.
— Ты говорил, что я проглочу одного из друзей, — произнёс я. — Помнишь?
Он помнил, это было видно по лицу.
— Не проглочу.
Копьё вошло ему в глаз. Он дёрнулся один раз, всем телом, и затих. Узел, всё ещё тлевший в нём, мигнул и погас, и там, где он только что был, стало пусто.
Выдернул копьё. Постоял над ним ещё несколько пульсаций, просто стоял и смотрел, как кровь впитывается в шлак.
Узел… Человек, от которого на площади у меня звенело в зубах, тот, кто шёл за мной всю ночь, не торопясь, потому что торопиться ему было незачем. Лежал теперь у каменной формы, и никакой пепельной кожи на нём больше не было. Честно говоря, я его не победил, на честный бой у меня не хватило бы и сил. Но я выбрал место, я привёл его сюда, и когда всё решалось, я два раза оказался там, где было нужно. Хватит.
Оглядевшись, я убедился, что двор по-прежнему пуст. Повсюду остались опрокинутая чаша и разбитые формы, у западного спуска была разворочена осыпь, а тёмный след уходил за вторую чашу, вот только самого зверя нигде не было. Я не чувствовал ни давления, ни хруста, не слышал даже фырканья.
Время у меня немного. Первым делом я опустился рядом с телом, разрезал шнур на шее Краста и снял наконец проклятый артефакт. Кость оказалась тёплой и теперь лежала у меня на ладони, чёрная, трёхгранная, с серыми прожилками внутри, а я смотрел на неё, как на тварь, которую только что поймал за голову. Вся эта ночь с беготнёй по Руинам, чаша и зверь и всё ради штуки размером с мизинец. Даже не верилось.
Стоило положить кость плашмя, как пепел внутри дрогнул, медленно пополз и собрался у одной грани, западной. Проступить должны были три тонкие полосы, как тогда, на площади, когда артефакт был в руке у Краста. Трое… Они были живы и находились там же, где я их оставил. Выдохнул так, будто держал этот вдох с самого вечера.
Потом, немного подумав, я повёл костью в сторону плиты, под которой лежал Одр, вот только пепел даже не шевельнулся…
Сжал её в кулаке. Убрать её в Схрон было безопаснее, чем держать при себе. Приоткрыл, поместил туда кость и закрыл. Дальше меч. Он висел у Краста на поясе, в ножнах из тёмной, почти чёрной кожи, прошитой по краю серой нитью. Рукоять перевязана той же кожей, плотно, виток к витку, и навершие у неё было простое, круглое, без всяких украшений. Я расстегнул пряжку и вытянул клинок на ладонь из ножен.
Сталь как сталь. Серая, ровная, с узким долом посередине. Только вдоль дола, от гарды почти до самого острия, шли тонкие чёрные прожилки, такие же, как пепел в кости, будто в металл, пока он был жидким, насыпали сажи и не размешали. А ещё от него тянуло холодом. Я поморщился, и это чувство поднялось по руке до локтя и там остановилось.
Штука была непростая. Краст держал его в ножнах, даже когда ему нужно было оружие. Взял нож, лишь бы не отдавать зверю этот клинок. Задвинул обратно. Отстегнул ножны с пояса и отправил в Схрон.
Под курткой у Краста, на груди, оказалась плоская сумка на ремне, прижатая к телу. Кожа на ней промокла от крови. Теперь и пальцы у меня тоже были в ней по запястья. Мне было плевать.
Внутри лежало три вещи. Первой был сложенный вчетверо лист, плотный, желтоватый, с загнутыми и истёртыми краями. Развернул его на колене и сначала ничего не понял. Линии, множество линий, переплетённых так густо, что казалось, будто кто-то бросил на бумагу горсть сухой травы. Потом глаза привыкли.
Это были улицы. Руины. Не кусок и не квартал, а целиком, от края до края. Площадь с повозками нашлась сразу: большая, с полукругом, нарисованным тремя короткими чертами. Недалеко от неё был круглый двор с двумя точками посередине, тот самый, где я сейчас сидел. А в глубине, почти у самого края Руин, стояла ещё одна площадь, обведённая дважды, и рядом с ней было выведено одно слово: «Сбор».
И от неё наружу, за край Руин, уходила дорога. Сидел над картой, и руки у меня дрожали, и я даже не пытался это остановить.
Выход… Весь этот день, с той самой пульсации, когда мы уходили с площади с Варисом на руках, у меня в голове сидела одна мысль, которую я не пускал наружу, потому что думать её было бесполезно: куда. Уйти от сектантов, спрятаться, отлежаться, а потом куда? Руины были огромными. Мы знали в них три двора, одну широкую дорогу и путь до площади, и больше ничего. Без карты мы бы кружили здесь, пока нас не нашёл бы зверь.
А теперь…
Присмотрелся. Некоторые улицы были отмечены особенно. Тонкая пунктирная линия тянулась от площади с повозками через весь город, петляя между кварталами и сворачивая даже туда, где, казалось, вовсе не было прямой дороги. Видимо, так выглядели их маршруты, скорее всего безопасные и уже проверенные. Возле некоторых кварталов стояли маленькие чёрные крестики, отметки куда соваться явно не стоило.
