Начал приближаться к сектанту. Двигался перебежками, между камней и железа. Сердце бешено стучало, руки дрожали, но я старался ни о чём не думать. Сложно, когда рядом два Узла: один сектант, а другой — Зверь на пути возвышения. В какой-то момент пришлось упасть на живот и ползти. Добрался до места, где между мной и ими было шагов десять. Выдохнул и сжал древко копья сильнее.

Краст вышел из-за чаши, бросил зерно, и зверь, получив его в пору, рванулся вперёд. Сектант начал разворот на правой ноге. Я потянул силу через Дугу, сложил Срез в копьё и отпустил его, не бросая древко, просто махнув им от себя. Удар пошёл по песку низко, почти невидимый.

Глот повернул морду ко мне. Это было страшнее, чем весь бой до этого: огромные мокрые ноздри, раздувшиеся в мою сторону, и ряд пор на ближнем боку, дрогнувших, будто их потянуло ко мне. Всего на пульсацию. Потом зверь снова рванулся к Красту.

Мой Срез ударил сектанту под колено. Не пробил, плёнка вспыхнула у него на ноге, съела почти всё, но нога дрогнула, и разворот вышел на полшага короче, чем был нужен.

Этого зверю хватило. Нарост вошёл Красту в бок, и на этот раз никакой пепельной кожи не было. Его подбросило, развернуло в воздухе и швырнуло на край опрокинутой чаши. Металл загудел. Краст сполз по нему на песок, и первое, что я услышал, был кашель, мокрый и со свистом. Он поднялся на одно колено, сплюнул, и на песок упало тёмное.

Потом он поднял голову и посмотрел прямо на меня. Сердце колотилось так, что отдавало в горло. Я ударил человека, чтобы его достал зверь, который пару пульсаций назад повернул ко мне свою мокрую морду и, может быть, в следующий раз не отвернётся. Стенолаза я тогда только ждал, сидя в трещине. А теперь бил сам, на его стороне, против человека. Человека, который собирался сделать пилюли из моих друзей. Если бы мне вчера сказали, что я встану рядом с Тварью на стадии Узла, я бы только посмеялся.

— Ты… — зарычал Краст, и голос у него был сиплый, будто что-то внутри мешало ему дышать. — Ты…

Договорить он не успел. Зверь уже разворачивался, припадая на прожжённую ногу. Лицо у сектанта было в крови целиком. Нос сломан и свёрнут набок. Левая рука висела, как чужая, и он придерживал её правой, той, что с повязкой.

Засов на его Источнике отделился снова, вместе с маленьким кругом, и пополз по плечу, вниз по руке. На этот раз я видел всё до конца, потому что Источник его больше ничто не прятало, и каждое движение рисунка отзывалось в нём. Нить выскользнула из пальцев правой руки, пролетела между ними и захлестнула зверя за шею, где под складками шли толстые, как канаты, жилы. И потянулась дальше, не по шкуре, а внутрь, к тому месту, где у него было ядро.

Зверь замер. А потом я почувствовал, как его давление падает. Только что там стоял Узел, стянутый в одну точку, а через пульсацию это был уже Росток. Поздний, тяжёлый, но Росток. Тот первый слой, который я почувствовал, когда зверь вышел из темноты.

Вот что она делала, эта нить. Не только прятала Источник, когда лежала на нём засовом. Выпущенная наружу, она зажимала чужой. Пока держалась, делала Узел Ростком, а меня, наверное, сделала бы Зерном, если бы Краст успел дотянуть круг до моего Источника. И стоила она ему больше, чем всё остальное вместе. Его Узел проседал теперь не понемногу, а быстро, и я видел, как у Краста дрожит рука, держащая нить.

Держа нить правой, над ладонью висящей левой он кое-как собрал ещё одно зерно. Пальцы даже не шевельнулись: сгусток вырос над неподвижной рукой, задрожал и сам сорвался в распахнутые поры на шее, прямо у того места, где нить уходила под шкуру. Зверь качнулся, передняя нога подломилась, и он упал на колено.

Краст пошёл к нему. Медленно, как шёл ко мне. Наматывая нить.

Второе зерно у него собиралось долго. Я видел, как оно дрожит над ладонью, то темнея, то расплываясь, и понимал, куда оно полетит: в раскрытую пасть, в самую глотку, туда, где никаких наростов нет.

Если это зерно дойдёт, зверь больше не встанет. На второй Срез силы у меня не было. Зато под рукой лежал обломок шлака, спёкшийся, тяжёлый, с два кулака.

Никакой техники. Зверь его не почует, а Краст, если и почует, то слишком поздно. А последнюю нить в Источнике я оставлю себе. После того как всё кончится, мне ещё понадобится хоть что-нибудь, кем бы из них это ни кончилось.

Встал в полный рост из-за формы. Размахнулся и, как мальчишка в деревне, швырнул камень. Шлак ударил Красту в правую руку, в ту, что держала нить. В повязку. В то же место, куда я уже за эту ночь бил копьём. Рука дёрнулась, пальцы разжались, и зерно, почти собранное, растаяло над ладонью. А нить на пульсацию провисла.

Этого хватило. Давление зверя взлетело обратно, сразу, как пружина, которую отпустили. Узел, стянутый в точку, вернулся целиком. Глот поднялся с колена и просто вздёрнул голову снизу вверх.

Краст взлетел. Он пролетел над песком шагов пять, ударился о каменную форму, и я услышал хруст, не камня, а его самого. Нить, тянувшаяся от его руки, лопнула. Засов на его Источнике мигнул и погас, маленький круг так и не дошёл до места.

Он не встал. Он ворочался на песке, пытаясь поднять себя на руках, и одна рука у него вообще не двигалась, а вторая подгибалась.

Глот стоял над ним в десяти шагах. Кровь с его боков стекала на шлак, поры почти все были чёрными. Он дышал с хрипом, и из ноздрей при каждом выдохе вылетали тёмные брызги.

Краст перевернулся на спину, поднял руку и бросил ещё одно зерно. Маленькое, дрожащее, собранное неизвестно из чего. Потом, почти сразу, длинный удар, слабый, тот, что на площади вспахал песок, а сейчас едва поднял пыль.

Поры приняли и зерно, и следом длинный удар — последнее, что ещё могли вместить. А потом они начали лопаться, сразу несколько на боку, одна за другой, издавая тот же мокрый звук, с каким до этого раскрывались. Стоило серому и чёрному выплеснуться из них, как зверь пошатнулся, будто разом получил удар сильнее всех предыдущих. Он несколько пульсаций просто стоял и мотал головой. Потом всем телом принялся медленно разворачиваться и всё-таки пошёл. Вот только не к Красту, а прочь, за вторую чашу, к южному краю двора, тяжело припадая на прожжённую ногу и оставляя на шлаке тёмный след.

Перед тем как окончательно скрыться в темноте, зверь остановился и повернул голову к сектанту, после чего долго и шумно, с присвистом, втягивал воздух. Не так, как раньше, когда искал технику, так нюхают, когда запоминают.

Шлак ещё какое-то время продолжал хрустеть, пока наконец не затих и он. Тот, кто едва не убил Узла, всё же ушёл от него живым, как хищник, поймавший слишком большую добычу и не собиравшийся за неё умирать. Хотя он был ранен и успел переесть, он оставался жив, а этот двор по-прежнему принадлежал ему. Зверь мог вернуться через сотню пульсаций, к утру или через день.

Я посмотрел на Краста, который лежал у формы и совсем не двигался. Узел в нём ещё горел, тускло, рвано, и я не знал, сколько в ещё осталось. Может, на одно зерно. Может, на три. Если уйти сейчас, он отлежится. Кость у него на шее, и вторую такую ночь я уже не проведу, да и второго такого зверя мне никто не пошлёт.

Остерегаться подходить было правильно, но и не подходить было нельзя.

Поднялся из-за формы. Ноги дрожали, но не от страха, просто пилюля отпустила окончательно, и всё, что она держала эти часы, навалилось разом. Плечо, которое горело теперь от ключицы до локтя, ободранный бок, звон, так и не ушедший из ушей. Источник был почти пуст.

Краст лежал у каменной формы, шагах в пятнадцати. Он всё-таки сумел сесть, привалившись спиной к камню, и смотрел, как я иду к нему.

Обошёл опрокинутую чашу и остановился в шести шагах от него. Вблизи он выглядел хуже, чем издалека. Нос свёрнут набок, щека рассечена до кости, левая рука лежала на песке под углом. Правая, с повязкой, почерневшей и мокрой, держалась у груди, и пальцы на ней подрагивали. Дышал он с присвистом, коротко, будто каждый вдох упирался во что-то внутри.