Кровь текла только из складки на боку, из внутренней её стороны, мягкой и розовой, которую я увидел, когда она раскрылась. Заметил ещё кое-что, когда поры открывались. Под ними, в глубине шкуры, вспыхивали знаки. Не один и не два, целые ряды, от лопатки до бедра, тусклым серым светом. Я вцепился в них взглядом и не удержал ни одного. Они не расплывались, а просто соскальзывали. Смотрел прямо на них и не мог сказать, какой у них изгиб, сколько в них черт, где узел. Будто глаза видели, а голова отказывалась принять то, что замечали глаза.

Его стадия слишком высокая для меня? Небо прятало глифы от тех, кто до них не дорос, и, видно, прятало не только чужие школьные, но и звериные. Разбирать их было бесполезно, и я перестал пытаться. Смотреть надо было не на знаки, а на то, что они делают.

Краст, похоже, понял это одновременно со мной, потому что следующие два удара пошли низом, в бок, под складки. Первый зверь съел, но второй вспорол ему кожу под лопаткой, и Глот впервые издал звук, не фырканье, а низкий, утробный рёв, от которого задрожали пустые формы.

А потом он двинулся на Краста. Пошёл, опустив голову, шаг за шагом, и каждый шаг вминал шлак в землю.

Сектант выставил перед собой плёнку, ту самую мутную, об которую у меня на площади отскочил камень. Зверь даже не замедлился. Складки на груди разошлись, и плёнка, вместо того чтобы встретить нарост, прогнулась к нему. Истончилась до прозрачности раньше, чем он до неё дошёл. Краст убрал её сам, пока от неё ещё что-то оставалось. Вот почему он не мог просто закрыться и ждать. Всё это тоже было для зверя едой.

Краст отступал и бил. Удар, поры раскрываются, удар гаснет. Ещё удар, в бок, и снова кровь. Между ними было двадцать шагов, потом пятнадцать, потом десять.

Краст сунул руку за пояс и вытащил нож: длинный, с чёрной рукоятью, такой же, как у тех, кого мы убили у пролома. На поясе у него висел и меч, и на пульсацию рука дёрнулась к нему, вытянула клинок из ножен на ладонь. Потом Краст задвинул его обратно и оставил только нож. Тяжело держать оба оружия, когда одна рука ранена.

Когда зверь подошёл на расстояние удара, Краст ушёл вбок, не так быстро, как у осыпи, но быстрее, чем зверь успел довернуть голову, и всадил нож ему в морду, в мягкое под ноздрёй, туда, где не было наростов. Нож вошёл лишь наполовину.

Глот мотнул головой, вырвал рукоять из пальцев Краста и, не останавливаясь, лизнул сам себя по морде. Широкий серый язык прошёлся по щеке, по ножу, по ране, и с губы на клинок плеснула слюна.

Металл зашипел. Даже на таком расстоянии я услышал это, тихий, мокрый звук, как если плеснуть водой на раскалённую сковороду. Лезвие потускнело, потом пошло пятнами, а по нему поползли мелкие параллельные бороздки, такие же, как на скобах, которые я трогал при входе во двор. Нож выпал из раны сам. Зверь опустил морду, подцепил его языком с земли и захрустел.

Краст догадывался или меч он оставил только из-за слабой руки?

Кровь из-под ноздри текла у Глота по губе, но он её, кажется, даже не заметил. Краст поспешно этой передышкой, отступил шагов на восемь. Между его пальцами принялось собираться нечто, похожее на… большое зерно. Чёрный плотный сгусток завис над ладонью, пока воздух вокруг него едва заметно тянулся внутрь.

Сектант бросил его, целясь вовсе не в голову, а прямо в бок, туда, где после последнего удара ещё не успели закрыться поры. Стоило сгустку приблизиться, как они втянули его точно так же, как втягивали остальные техники. Пульсацию ничего не происходило, а потом бок зверя разом вспучился изнутри, будто под шкурой лопнул пузырь. Складка над этим местом разошлась, выплюнув густую тёмную кровь. Глот взревел и мотнул головой, и рёв этот был уже другой, не угрожающий, а больной.

Шалх… Краст всё-таки нашёл, куда бить.

Раз поры съедали всё, что в них прилетало, значит, кормить их следовало тем, что рвалось внутри. Его чёрные зёрна схлопывались, намертво стягивая всё вокруг себя. Второе зерно Краст отправил в тот же бок, а третье угодило в шею, прямо под складку. Каждый раз, как только зерно проваливалось внутрь, зверь судорожно вздрагивал, и из-под шкуры выплёскивало. Он качнулся, переступил, и под левой передней ногой проломился камень.

Краст выигрывал. Это было видно даже по его Источнику: Узел проседал, но медленнее, чем я надеялся, а из зверя кровь шла уже из четырёх мест.

Глот пошёл на него снова. На этот раз рывком. Краст не успел уйти. Или не захотел тратить силу, решив, что выдержит. Нарост на лбу зверя врезался ему в грудь, и я услышал звук, от которого у меня свело челюсть. Глухой, сырой, как удар молота по мешку с мокрым песком.

И тут с Краста что-то слезло. Матовая серая оболочка, тонкая, как кожура, отделилась от его тела целиком, вместе с лицом, плечами, руками, и на мгновение позади Краста в воздухе повис второй Краст, пепельный, пустой, с продавленной грудью. Потом он рассыпался серой пылью, и эта пыль медленно осела на шлак.

Самого Краста отшвырнуло шагов на шесть. Он упал на спину, перекатился и встал. Грудь целая, рёбра на месте. Только кровь из рассечённой щеки теперь заливала и второй глаз, и он раздражённо стёр её рукавом.

Такой удар должен был его размазать. Вот почему Краст так спокойно встретил меня на площади и так безмятежно ходил за мной всю ночь. Он носил на себе запасную кожу, которая принимала смерть за него.

Сколько у него их? Мне бы очень хотелось, чтобы одна. Тогда второго такого удара Краст уже не переживёт. В любом случае сейчас он ещё больше ранен и продолжает тратить силу. О лучшем я и мечтать не смел.

Продолжил следить за боем. Краст перестал подпускать зверя близко. Ушёл в сторону, к опрокинутой чаше, прикрылся ею от прямого рывка, и оттуда, из-за её бока, продолжил бросать зёрна. Одно, второе, третье. Почти каждое находило пору.

И я увидел, что с порами происходит что-то не то. Сначала решил, что это от крови, но потом присмотрелся. Поры на боках, те, что раскрывались уже раз двадцать за этот бой, набухли. Края у них вспухли и потемнели, почти почернели, и одна за другой они раскрывались теперь медленнее, с влажным хлюпаньем, а некоторые не закрывались вовсе. Из них сочилось что-то серое, похожее на дым, только тяжелее, и оседало на шкуре.

Задумался. Похоже, Глот не мог есть бесконечно. Теперь проглоченная сила выходила из него обратно, рваными клочьями, и вместе с ней уходило что-то ещё. Глот двигался тяжелее. Прожжённая изнутри нога подгибалась, и при каждом шаге он припадал на неё.

Краст держался, хоть его Источник проседал, но делал это слишком медленно. Зверь уже истекал кровью из шести, из семи мест, и поры у него чернели. Если так пойдёт дальше, через сотню пульсаций Глот ляжет, а Краст вернётся ко мне.

Во рту стало сухо. Всю эту ночь я надеялся, что хоть что-нибудь сделает за меня то, чего я не могу сам, и вот оно нашлось, это что-нибудь, и проигрывало у меня на глазах. Второй раз в жизни я смотрел на зверя и хотел, чтобы он победил. Первый раз был Стенолаз, и тогда я сидел в трещине и просто ждал, чем кончится.

Здесь ждать было нельзя. Если Глот проиграет, проиграю и я. Выбор у меня был плохой. Помогать зверю значило обратить на себя внимание обоих. Стоит мне ударить, и я перестану быть для них тем, кто подождёт. А зверь… зверь ел техники. Мой Срез для него был бы такой же едой, как зерно Краста. Мелкой, но едой.

Смотрел, как сектант двигается за чашей. У Краста снова был свой порядок, как с костью. Он выходил из-за чаши на шаг, бросал зерно, и сразу уходил обратно. Выходил всегда вправо, на правую ногу, и на ней же разворачивался. Если эта нога не выдержит в тот момент, когда зверь пойдёт на него, он не успеет уйти за чашу.

Источник у меня был почти пуст после его нити, но за эти пульсации туда снова натекло немного. На один Срез хватит. Не на усиленный, на обычный.

Вытащил копьё из-под ноги, приподнялся, упёр колено в песок. Пальцы на древке вспотели. Выбрал место, в которое буду смотреть, — голень Краста, ниже колена, чуть сбоку.