Засов лёг.

Теперь круг. Маленький, плотный, в чаше дуги, прямо над тем местом, где нить уходила в Росток. Я представил его так же, как полосу: не кладу, а даю вырасти. Круг проступил, лёг в чашу.

И соскользнул.

Просто съехал вбок, как камешек с наклонной плиты, и растаял. Я попробовал ещё раз. Круг проступил, продержался три пульсации и снова поехал, на этот раз в другую сторону. Засов под ним дрогнул, но устоял.

Третий раз я не стал пробовать. Сидел и смотрел на пустую чашу. Круг не держался, потому что ему не на чем было держаться. У Краста, у Мейны он лежал в чаше, будто вросший, а у меня скатывался.

— Пятый, — произнесла Мейна.

Глаза открылись сами. Пятый штырь стоял в верхней грани рядом с первым, и узор на Ключе теперь закрывал почти половину куба. Четыре оставшихся лежали в футляре. Ниточки света уже не бежали, а пульсировали.

Пять. А у меня засов без круга, и нить в Ростке, которую я даже не пытался сдвинуть.

Мейна не потянулась за шестым сразу. Посидела, опустив руки на колени, и какое-то время просто смотрела на куб. Дышала она ровно, но медленнее, чем в начале, и между вдохами появилась короткая пауза, которой раньше не было. Я считал эти паузы.

— Первые пять лёгкие, — сказала она, будто объясняла себе, а не мне. — Они только задают, откуда. Остальные задают куда. С ними дольше.

Она вынула шестой штырь. Он был длиннее прочих и весь в зарубках, частых, как зубья гребня.

— Сколько вас было на экзамене, знаешь?

— Нет.

— Сто двадцать шесть. Из всех четырёх школ. Больше, чем когда-либо отправляли разом. — Она вставила штырь в нижнюю грань и начала медленно вдвигать, отсчитывая зарубки ногтем. — Школы очень хотели показать Совету, какие они старательные. Каждая выставила всех, кого могла. Мы на это и рассчитывали.

Щелчок. Ещё один. Штырь уходил глубже, чем все предыдущие.

— Около девяноста теперь у нас. Кто-то уже ушёл через Переход, кто-то уже стал тем, чем должен был стать. Было бы больше. Намного больше, если бы кое-кто не открыл клетку у Краста.

Девяносто из ста двадцати шести. Нас девятнадцать, если считать нас и не считать Лиару. Про остальных я ничего не знал. Где-то в Руинах ещё могли прятаться такие, как Сарн под лестницей, по одному, по двое.

И ведь все они шли на экзамен с одной мыслью: сдать, получить ядро, попасть на основной курс, как и мы.

— Вас бросило поодиночке, — продолжила Мейна.

— Заметил…

— Думал, случайность? Матрица сломалась? Школьная матрица не ломается, мальчик, её строили сорок лет и проверяли каждый год. Она просто сделала то, что ей велели метки. — Она прижала ладонь к кубу, и засов над её грудью сдвинулся. На этот раз сильнее, почти наполовину. — Каждая метка тянет в свою сторону. Мы их так сделали. Больше сотни человек в матрицах, и каждого тянет от остальных. Друзья от друзей, группа от группы. Вы вышли в Руины, как горох из мешка, по одному, каждый в своей яме. Маленькие испуганные дети, которые учились держаться вместе, а в первую же пульсацию остались одни.

Сила пошла в куб. Много. Даже сквозь нить я чувствовал, как она льётся, густо и тяжело. Штырь засветился не сразу. Сначала мигнул, погас, потом снова мигнул и только тогда разгорелся.

— Дальше всё просто, — сказала Мейна, не отнимая ладони. Голос у неё стал чуть напряжённее. — Одиночки ищут своих. Кто-то садится и ждёт, кто-то бегает кругами. Потом находят чужих и сбиваются в кучи, потому что в куче не так страшно. А куча меток светится, как костёр в ночи. Нам оставалось только ходить и собирать.

— А наблюдатели? — спросил я, чтобы не выдать то, что я пытаюсь сделать у себя в Источнике.

Мейна посмотрела на меня с интересом.

— Заметил, что их нет? Молодец. — Она наконец убрала ладонь с куба. Засов вернулся на место не сразу, сначала дрогнул, как будто не хотел, и только потом лёг. — Их было немного. Двенадцать человек. Старшие ученики от школ, кое-кто из дружин и стражи. Сильных не посылали, никто не думал, что они понадобятся. Их было нетрудно убить, сложность состояла в том, что нужно это сделать со всеми и сразу. В одну пульсацию, до того, как кто-то из них успеет что-то передать. Мы стояли возле каждого ещё до вашего переноса. А когда матрица в школе активировалась…

Она щёлкнула пальцами.

— Рейланд, ну почему ты такой? Мне нужно было открыть матрицу для переноса всех сектантов и учеников, я потратила много силы, а потом ещё и бегать за тобой. Разве так мужчина должен поступать с девушкой?

Вот почему она не пришла в склад сама. Двадцать учеников, из которых многие ослаблены и часть ранены, для Сердцевины не угроза. Но если в тебе после Перехода осталось немного силы, то зачем напрягаться и рисковать? Выходит, ей нужен был только я?

— Пришлось тебя позвать и сделать из той дурочки пилюлю. Это же надо быть настолько беспечной — уйти одной по нужде и без присмотра. Пилюлю из неё я приняла сразу. Пресная получилась. Ни силы, ни плотности, одни амбиции, но на Ключ должно хватить. — Мейна приложила пальцы к груди, туда, где под засовом лежал её Источник. — Я знала, что ты придёшь сам. Ты всегда ходишь сам. В школе ты уходил ночью во двор тренироваться один. Ты не доверяешь никому то, что можешь сделать сам. Стоило положить тело там, где его найдут, и ждать.

Меня прочитали. Как я хожу, решаю, куда пойду, если что-то случится. Она ждала в засаде, как я Иглоспина в узком проходе, зная, что он пойдёт на запах крови. И ведь я пошёл. Дурак!

Но пойди мы группой, изменилось бы что-нибудь? Я бы получил только больше жертв. Злость на неё сменилась расчётом. От понимания, что за тобой следили и тебя знали… мутило. Хотелось себя ругать, пока я не вспомнил, что она одурачила самого Ровэна. Слабое утешение. Вывод был не в том, чтобы больше никогда не ходить одному: иногда иначе нельзя. Нельзя было делать это одинаково. Если враг знает мою привычку, она больше не преимущество.

Мейна наконец взялась за седьмой штырь. Этот был короче, с тремя зарубками у самого конца. Она вставила его в боковую грань, но вдвигать не стала. Сначала положила на куб ладонь.

Засов над её грудью сдвинулся, и на этот раз он ушёл почти целиком. Давление навалилось на меня сразу. Угрозы в нём не было, удара тоже. Просто присутствие чего-то очень большого совсем рядом. Росток у меня в груди сжался, нить в нём дрогнула, и я на миг испугался, что сейчас потеряю ещё одну ступень. Не потерял. Источник Мейны лежал передо мной, открытый почти целиком, и я впервые мог его разглядеть.

Он был огромным. Слоёв я насчитал три, и под третьим угадывался четвёртый, только взгляд туда не доставал. Но я заметил кое-что более важное. Её Источник был почти пуст, не до дна, конечно, но на треть, если не меньше.

— Чувствуешь? — спросила Мейна, не открывая глаз. — Не пугайся. Даже в таком виде мне тебя хватит с избытком.

Смотрел на её засов. Он лежал теперь не над Источником, а сбоку, сдвинутый, почти у самого плеча, и я впервые видел его целиком, с обратной стороны. Полоса между кругами, та, что я вырастил у себя, и малый круг в чаше. Он не просто лежал там, а дышал. Каждый раз, когда её Источник делал удар, круг чуть приподнимался, а на выдохе опускался обратно в чашу и вжимался в неё. Удар, подъём. Выдох, прижатие.

Круг держался не рисунком, а ритмом. Его прижимал к чаше сам Источник, каждым своим ударом, и стоило ритму сбиться, круг бы соскользнул, как соскальзывал у меня. Я представлял круг поверх ритма, а надо было класть его в ритм.

Седьмой штырь засветился. Мейна открыла глаза, и засов пополз обратно, на своё место. Медленнее, чем раньше. Намного медленнее.

Она вдвинула седьмой до третьей зарубки и откинулась назад, опершись на руки. Лоб у неё блестел.

— Два осталось, — сказала она. — Последние — самые тяжёлые. Отдохну немного, и продолжим.

Мейна сидела на кромке площадки, опираясь на руки, и смотрела куда-то поверх арки, в небо. Солнце поднялось выше, и тень от стены, которая, когда мы пришли, лежала на половине двора, теперь съёжилась до узкой полосы у самого подножия.