Мейна потянулась за третьим штырём. Руки её были заняты, глаза смотрели на куб.
Закрыв глаза, я направил внимание к своей сектантской дуге. Сила шла тяжело, будто по заросшей канаве. Нить держала Источник, и каждая капля, которую я пытался вытянуть, проходила мимо неё. Дуга откликнулась, дрогнула. Я представил полосу между кругами. Прямую, ровную, как у Краста. Положил её мысленно рядом.
Дуга дёрнулась и вытолкнула полосу. В ту же пульсацию метка под ней вспыхнула холодом на всю грудь, так, что я чуть не открыл рот. Нить в Ростке натянулась, будто кто-то дёрнул за верёвку с той стороны. Источник сжался ещё раз, быстрее, чем в первый, и я снова почувствовал, как верхний слой уходит из-под меня. Пятая стала четвёртой.
Мейна подняла голову от куба.
Дыхание встало. Она смотрела на меня, на мою грудь, прищурившись, и пальцы с третьим штырём замерли над гранью.
— Метка дёргается? — спросила она. — Это Ключ. Он чувствует всё, что внутри круга, и цепляет. Потерпи, скоро привыкнешь.
И вернулась к штырю.
Выдох вышел рваным. Мне повезло… но больше на такую удачу рассчитывать нельзя. Ещё я понял, почему нить затянулась. Она сама, без Мейны, отзывалась на то, что я делал внутри. Стоило мне напрячься, дёрнуть силу, упереться, и она тут же отбирала у меня ещё кусок. Так же работала чёрная комната в Школе Пути. Там я тоже сначала пытался сопротивляться: Покровом, Непробиваемостью, Рваным Шагом, всем, что у меня было. И каждая попытка только ускоряла отток.
Каждый новый рывок будет стоить мне ступени. Ещё два-три таких, и я останусь с первой, а потом и вовсе с Зерном.
Третий штырь вошёл в нижнюю грань, неглубоко, на одну зарубку. Мейна перевернула куб, придерживая его ладонью, чтобы не сбить уже вставленные, и снова приоткрыла засов. Я поймал этот миг и запомнил: засов сдвигался не весь, а только правым концом, и малый круг в чаше при этом оставался на месте. Сила шла из-под приоткрытого края.
Третий засветился. Ниточки от него потянулись к двум другим, и теперь по граням бежал уже неровный узор.
— Ты знаешь, сколько лет я провела в вашей школе? — спросила Мейна, вытирая пальцы о колено.
Отвечать я не стал.
— Три… три года, мальчик. Сначала поломойкой в лечебной, потом подавала миски, потом мне разрешили вправлять пальцы. Сорра доверяла мне носы и выбитые зубы, а колени и глубокие раны оставляла себе. Мне. — Она коротко засмеялась. — Колени оставляла себе. Глупая старуха, я могла лучше её и буду даже через сто лет.
Она взяла из футляра четвёртый штырь, но вставлять его не спешила.
— Каждое утро одно и то же. Этот упал с лестницы, этого побили за то, что он чей-то сын, этот плачет, потому что его не взяли в Корни, а его папа обещал. Прибегает девочка, вся в соплях, у неё сломан палец. Палец! И я должна была сидеть, кивать и мазать. — Она поднесла руку к лицу и посмотрела на неё так, будто на пальцах до сих пор осталась та мазь. — Три года я слушала, ваши нюни… сколько раз себя останавливала, чтобы не убить очередного выродка. Ты не поверишь, какие у вас там трагедии.
— Поверю, — сипло ответил я.
Она глянула на меня и неожиданно улыбнулась.
— Ну да. Ты-то как раз был из тех, кто приходил с настоящими ранами. С тобой хоть было интересно.
Четвёртый она так и не вставила. Покрутила его в пальцах и вдруг протянула руку ко мне. Я не мог отшатнуться, только смотрел, как её пальцы касаются моего виска, отводят прядь, проверяют ссадину над ухом, которую я, видно, получил, пока тело спотыкалось на щебне. Пальцы надавили на край ссадины, проверяя, нет ли под ней отёка, и ушли дальше, к шее, к жилке под челюстью. Два пальца легли туда и замерли. Отдёрнула руку, как от горячего, и какое-то время смотрела на свои пальцы.
— Видишь? — сказала она тихо и зло. — Руки сами. Столько притворства, и наконец-то свобода, но я до сих пор порой играю в целительницу…
Она вытерла пальцы о рубаху. Та злость, ярость, что я погасил, когда эта тварь забрала Бренну, снова зажглась во мне. Я даже почувствовал горечь во рту, как мне хотелось сейчас вцепиться ей в горло и сжать, увидеть в её глазах тот страх, что испытала Бренна перед тем, как умерла.
В животе всё стянуло так, что на пульсацию стало трудно дышать. Нить в Ростке качнулась, будто почуяла, и я заставил себя разжать то, что сжалось. Не сейчас. Сейчас мне нельзя.
— А знаешь, почему так долго? — спросила она уже спокойнее и наконец вставила четвёртый штырь в грань, где уже стоял второй. — Ровэн… ваш Безмятежный Берег. Все думают, что он вялый, сидит в кабинете и перечитывает бумажки. Он не вялый, просто притворятся и смотрит.
Ладонь легла на куб. Засов сдвинулся правым краем.
— До меня в Равновесии была одна наша. Хорошая, осторожная, лучше меня. Он вскрыл её за полгода. Сам, никому не сказав, без Совета и без шума. Просто однажды утром её не стало, а в лечебной появилась новая помощница. После этого он стал ещё осторожнее. Проверял каждого, кто приходил. Мне пришлось два года сидеть тихо, как шмыг под полом, прежде чем я вообще решилась что-то делать. Два года ничего, понимаешь? Даже не смотреть в сторону тех, кто мне был нужен.
Штырь засветился. Узор на гранях стал гуще.
Ровэн? Он всё-таки поймал одну тварь и убил её, но как он не разглядел эту… потому что она долго пряталась и ничего не делала? Вот же хитрая и осторожная отрыжка Шалха.
Мейна повернула ко мне голову:
— А ведь я могла бы убить его.
Что? Глава школы, что замещает отсутствующую Сердцевину на последней ступени Узла, а может быть, уже и перешёл на другую стадию, и она так спокойно говорит о том, что могла бы его убить?
— Что за удивлённое лицо? — хмыкнула Мейна. — Конечно, я же на стадии Сердцевины. Не ожидал?
Чего? Она? Уже? В голове не укладывалось, что она настолько сильная, — вот почему я чувствовал такое давление… Шалх! И как мне теперь выбраться от неё?
— Ну убила бы его и что дальше? — покачала сектантка головой. — Глава убит в собственной школе. На следующий день в Равновесии Совет, стража, все четыре школы, дружины. Каждого переворачивают и проверяют. Пришлось терпеть. — Она пожала плечами. — Ровэн мне не мешал, пока искал не в том месте. А когда было уже поздно… то он ничего не смог сделать.
Она потянулась за пятым, и я увидел, как у неё дрогнули пальцы. Едва-едва, на волос. Четыре штыря она уже оплатила собственной силой, и что-то это ей стоило.
— Ты ведь слышал, что в школах нашли следы сектантов? — спросила она. — Весь город об этом шептался перед экзаменом. Совет встревожился и приказал проверить все школы специальным артефактом. Наставников, старших, Корни, Стебли, всех. Ваш Ровэн даже лёг под него первым, показать, что ему нечего скрывать.
Она улыбнулась.
— Следы оставили мы… нарочно. Не слишком много, чтобы не спугнуть, и не слишком мало, чтобы Совет зашевелился. А артефакт, который пришёл из Совета проверять школы, никто не подменял. Мы просто научили его делать ещё одну работу. В каждой школе до проверки он попадал в руки кого-то из наших. В Равновесии — в мои.
Как я и думал… Прикусил себе губу, чтобы не дать нити внутри ещё сильнее забрать мою силу. Ровэн и Совет города… сами устроили проверку и дали пометить учеников… Как же хорошо их всех провели сектанты. Умные и расчётливые твари, что умеют терпеть.
Нет! Хватит! Нужно выбираться из её техники. Попробовал ещё раз. На этот раз я не тянул силу. Вместо этого я просто смотрел на свою дугу. Она на Источнике, над тем местом, куда входила нить. Два круга на концах, а между ними пусто.
Полосу я представил не сверху, как в первый раз, а изнутри. Вообразил, что она не кладётся поперёк, а вырастает из одного круга и тянется к другому. Силы на это уходило совсем немного, столько, сколько Источник сам отдавал на каждой пульсации. Я не толкал её и позволял ей течь туда, куда она хотела.
И она росла… На пятидесятой пульсации она дотянулась до середины. На сотой коснулась второго круга, и дуга приняла её и не вытолкнула. Метка под ней шевельнулась, холодно, но не вспыхнула. Нить не дёрнулась.
