Хотя видеть я по-прежнему не мог, перемену почувствовал сразу же. Пока я находился здесь, что-то точно изменилось, и теперь совсем рядом нечто огромное медленно и тяжело перевернулось, будто спящий зверь…

Пустота начала светлеть. Цвета менялись, пока я не ощутил наконец место, где у меня был Источник. Что-то под ним двигалось. Оно закручивалось всё быстрее и с каждым оборотом сужалось книзу, как вода в омуте на крутом повороте реки. Воронка…

Широкий край лежал прямо под Источником, а узкий уходил куда-то вниз, в такую глубину, где у меня никогда ничего не было, кроме тела. Всё, что попадало на край, закручивалось и пропадало в горлышке.

Медная сила ядра всё ещё текла туда. Я чувствовал её, горячую, и чувствовал, как она пропадает. Эта воронка стала расти. Вширь она почти не раздалась, зато от её стенок в стороны пошли нити, тонкие, белёсые. Сначала одна, за ней ещё несколько, а потом столько, что я сбился со счёта.

На месте лопнувшей Дуги возникло движение. От Режущего удара к кольцам на лбу протянулся новый канал — сначала тонкий, затем всё толще. Почти сразу такой же канал потянулся от Непробиваемости, и у самого лба оба они, переплетясь, стянулись в единый двойной корень.

От него начали отходить нити. Те, что я проращивал сам, раньше были редкими и тонкими, а этих много и они шире. Они ползли по телу, находили холодные школьные Гнёзда и по очереди впивались в них, пока не добрались до каждого. Боль от этого становилась всё ярче, а что нити и не думали останавливаться.

Одна. Две. Десять…

В какой-то момент мне уже совершенно ничего не хотелось, кроме одного, чтобы всё это наконец закончилось и меня оставили в покое. Я и сам будто начал исчезать за этой болью.

Воронка крутилась всё быстрее, из-за чего вместе с медью ядра в неё потекло ещё что-то, но уже моё. Уходило то тепло, которое всегда оставалось внутри, Источник снова пустел, уходила память о том, как вообще чувствовать собственные руки и ноги. Воронка пожирала меня самого.

И тут мне на грудь изнутри, прямо туда, где всё рвалось и продолжала крутиться воронка, легло что-то тёплое, большое и тяжёлое. Вместе с этим прозвучал негромкий, низкий голос, настолько знакомый, что внутри всё разом сжалось:

— Хватит.

Всё замерло, как только прозвучало это слово: воронка перестала расти, нити остановились и то что легко тут же пропало… Темнота…

Первым вернулся запах. Тяжёлый, сладковатый, липкий, он лез в нос и оседал на языке, и меня едва не вывернуло. Потом сквозь веки пробился свет, красный и тёплый. Я долго лежал, не открывая глаз и просто грелся в нём. Раз свет, значит, день. А раз день…

Открыл глаза, а над головой был всё тот же свод, серый, в трещинах. Полосы света из щелей падали криво, и в них кружилась пыль. Утром они лежали низко, на полу. Значит, сейчас где-то около полудня.

Жив, значит… Мысль доходила медленно, словно её говорил кто-то рядом, а я только подслушивал. Радости не было, а вот удивление — да, как у человека, который свалился с крыши и вдруг обнаружил, что стоит на ногах.

Я думал, что там, в темноте и Пустоте, меня доели. Думать, почему я ещё жив… не хотелось, мысли лениво собирались в кучу и мешали друг другу.

Поднял руки, чтобы потереть глаза, и так и застыл. Вены на обеих руках почернели, будто кто-то прошёлся углём под кожей, от кончиков пальцев до локтей и, похоже, выше, под рукавами. Они вздулись, выступили, и руки от этого казались чужими, сплетёнными из тонких чёрных шнурков.

Сильно потёр запястье пальцами, кожа покраснела, а вены так и остались чёрными. Послюнил палец, потёр ещё, как будто это грязь. Без толку, чернота сидела глубже.

Сердце заколотилось. Поднялся, медленно, на локтях, ожидая, что голова поплывёт или тело откажет. Ничего такого не случилось.

Голова Глота торчала из пролома там же, где я её оставил, только выглядела она теперь совсем иначе. Шкура обвисла и облепила кости, глаза ввалились и помутнели. Над разрезом на горле висело облако мух, гудело на весь ярус, а края разреза почернели, завернулись и сочились бурым. Вонь шла оттуда.

В деревне летом дохлый зверь начинал вонять к вечеру. А тут шкура успела осесть, глаза провалиться, мухи налететь целым роем… Такое за ночь не делается. День, два, а может, и все три. Точно больше одного.

Выходит, провалялся я здесь несколько дней… и при этом не умер? Это дошло до меня позже остального. Провёл языком по губам: сухие, но не потрескались. Во рту никакой вязкой горечи, как бывает, если долго не пьёшь. И есть не хотелось, в животе было пусто, но не сосало.

Согнул руку в локте и посмотрел, как под кожей, под этими чёрными шнурками, ходят мышцы. Плотнее, суше, чем раньше, словно всё лишнее с них срезали. Толстым я и прежде не был, в деревне толстых не бывает, но сейчас рука выглядела, как у охотника, который годами гонялся за зверями по Руинам.

Чуть привстал, ноги держали крепко, никакой дрожи.

Несколько дней без еды и воды, а ощущение такое, будто неделю отъедался и ещё неделю отсыпался. Может, сила способна кормить тело вместо еды? Слышал, что Сердцевины подолгу обходятся без пищи и воды, но я-то не они.

Ладно, это потом. Сначала надо понять, что вообще случилось. Сел обратно, привалился спиной к стене и стал раскладывать всё по порядку. Ядро растаяло на ладони и ушло в руку. Прошло по каналам и Гнёздам в Источник, а оттуда всё стянуло вниз, под Источник, к Пустоте.

Когда-то она была маленькой и лишь иногда о себе заявляла, вот я и думал о ней как о шраме. Есть и есть, иногда ноет. Только в последнее время ныла она подозрительно часто. Забирала у меня страх и злость, когда они мешали, и я этому ещё радовался, потому что без них проще думать. Потом был этот рёв, который вырвался из меня сам по себе. А потом Узор Одра выпил меня досуха, до того, что даже ритм Источника сбился. Пустой Источник, пустое тело, и голодная Пустота…

Вспомнилось первое ядро, ещё в деревне. Внутри у меня тогда почти ничего не было, а оно, маленькое и серое, взяло и исчезло, пока я спал. Тогда я даже не понял, почему это произошло, было много всего. Я съел много собелий и в итоге провалялся почти полгода без сознания. А сейчас чёрное ядро Узла и несколько дней? Напрягал голову, но в итоге скривил лицо, чтобы вспомнить все разы, когда Пустота просыпалась. Был ещё Лаэрс в той пещере.

Выходит… три раза она брала то, что оказывалось рядом. В первый я ничего не знал, во второй остановился сам, а в третий меня остановил кто-то другой.

Закрыл глаза и заглянул внутрь. Источник был полон до самых краёв и бился. Ритм вернулся, спокойный, глубокий и без… срывов. Сглотнул, продолжая наблюдать за изменениями внутри.

Дуга изменилась так, что я её едва узнал. Раньше это была одна толстая нить от звериных глифов к кольцам на лбу, а теперь она походила на корень дерева, толще и плотнее, с кучей тонких отростков по всему телу.

Проходясь по ним взглядом, я заметил, что часть отростков уходила к Гнёздам. Если раньше к стопе вела всего одна тонкая ниточка, через которую приходилось вечно протискивать силу, то теперь их было уже шесть. К кисти подходило восемь, а к нёбу, если я всё-таки не сбился при подсчёте, все десять. У входа в каждое Гнездо они тесно сплетались, напоминая корни, да и сами Гнёзда уже не казались пустыми, став тёплыми и полными.

Кольца на лбу тоже проступили гораздо чётче, словно кто-то вырезал их прямо в камне. Режущий удар и Непробиваемость на Источнике теперь были видны настолько ярко, будто рисунок на железе долго и терпеливо тёрли песком.

А ступень?

Собственную ступень всегда чувствовал куда хуже чужой, примерно как своё лицо без зеркала, вот только сейчас разобраться оказалось ещё труднее, потому что внутри всё окончательно поменялось, из-за чего прежние мерки больше не годились. Одно я всё же знал наверняка: пятую ступень я помнил, а нынешняя ощущалась гораздо глубже. Значит, шестая, а может, даже седьмая.

Стоило мне это понять, как губы сами собой растянулись в улыбке. Получить одну или сразу две ступени, пока я валялся без памяти в вонючей башне рядом с гниющей башкой, было даже смешно. Мало того что выжил, так ещё и стал сильнее…