— Ты пойдёшь один? — спросил Сарн.

— Да. Ты остаёшься с Варисом. Если придётся уходить раньше, Тавр один его не унесёт.

— А если они оставили ловушку? — спросил Варис.

— Тогда я должен увидеть её раньше, чем она увидит меня.

Тавр посмотрел на меня:

— За обозом не пойдёшь?

— Нет. Проверю площадь и вернусь.

Час назад оставить Вариса означало уйти от человека, который мог перестать дышать в любую пульсацию. Теперь он был в сознании, кровь не шла, рядом появилась вода, а Сарн знал, за чем следить. Это не делало Вариса здоровым. Но давало мне один час.

Решение приняли. Тавру оно не нравилось, мне тоже, но спорить дальше никто не стал. Несколько пульсаций мы просто сидели вокруг догорающих углей. Варис устал: отвечал уже с задержкой, всё чаще закрывал глаза и один раз, кажется, действительно провалился куда-то, но тут же снова открыл их.

Тавр полез к нише с углями. Перевернул два оставшихся куска Шмыга, выбрал больший и вернулся к Варису.

— Ешь.

Он попытался вложить мясо ему в ладонь. Пальцы Вариса сомкнулись, но поднять руку тот не смог. Несколько пульсаций Тавр смотрел на неё, потом забрал кусок обратно.

— Я просто не голоден, — сказал Варис.

— Врёшь.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Я не спрашивал.

Тавр оторвал от мяса узкую полоску и поднёс к его губам.

Варис посмотрел сначала на еду, потом на него.

— Ты решил меня кормить?

— Я решил, что если ты сдохнешь после всего этого, будет обидно.

— Очень трогательно.

— Ешь молча.

Варис откусил. Жевал долго, медленно. Тавр держал мясо и делал вид, что смотрит на огонь, хотя после каждого движения челюсти косился, проглотил Варис или нет.

— Аккуратнее, — сказал Сарн.

— Он и так ест медленнее Шмыга, — ответил Тавр.

— Я не тебе.

— А кому?

— Варису.

— Я быстрее не могу, — произнёс тот с набитым ртом.

Я слушал их и чувствовал, как напряжение, державшее плечи с самой площади, понемногу отпускает. Так же было в школе. Тавр ворчал, когда беспокоился. Сарн вмешивался, даже если никто не просил. Варис находил, к чему придраться, даже когда говорить уже не было сил. Я сидел рядом и просто слушал. Тогда нас в комнате было пятеро. Две кровати, пол, вечные споры, кто занял место, кто опять раскидал одежду и кто храпит так, что не даёт спать остальным.

Одр обычно лежал у стены, делал вид, что ничего не слышит, а потом произносил одну фразу, после которой спор почему-то становился ещё хуже.

Сейчас место у стены пустовало. Варис проглотил и открыл глаза.

— А Одр?

Тавр медленно опустил руку с мясом.

— Не нашли, — ответил я.

— В клетках его не было?

— В тех, которые мы видели, нет. Среди тех погибших, что нам попадались, тоже.

— Значит, может быть жив.

— Может.

Варис помолчал.

— Искать будем?

— Будем смотреть. Знаки, следы, места, через которые он мог пройти. Но ходить кругами не станем. Мы проверили клетки, дороги и всё, через что прошли сами. Вслепую прочёсывать Руины нельзя. Если Одр жив, он тоже не сидит на одном месте и не ждёт, пока мы случайно на него наткнёмся.

— Он способен пройти рядом и не показаться, — заметил Сарн. — Особенно если решит, что мы ведём за собой сектантов.

— Если найдём настоящий след, свернём, — продолжил я. — Если нет, уходим к месту сбора.

Варис закрыл глаза не сразу.

— Правильно.

Тавр поднёс мясо к его губам ещё раз. Варис откусил, уже не открывая глаз. Сарн проверил его лоб, дыхание и ткань на боку. Сцепка держалась. Теперь мне требовался один ответ: можем ли мы оставаться здесь до первого света.

Поднялся и взял копьё.

— Не дольше часа, — сказал Тавр.

— Постараюсь.

— Если не вернёшься, я тебя сам найду и убью.

— Договорились.

Повернулся к Сарну:

— Если до первого света меня не будет, уходите на запад. Вариса несите вдвоём и не торопитесь. Ткань не трогайте.

— А если разойдётся, как в первый раз?

— Прижмите рану и используйте остатки мази. Вода теперь есть.

До площади добрался уже в полной темноте. Обратный путь вышел короче не потому, что Руины сделались проще, а потому, что теперь я знал, куда иду. Там, где днём мы тащили Вариса, петляя и прячась от каждого голоса, я прошёл по верху стены, спрыгнул в провал, пересёк двор и вышел к той самой расколотой кладке, через которую мы перекидывали его животом.

Давление я ловил всю дорогу. Раз оно накатило слева, издалека, и я замер под обломком перекрытия на сотню пульсаций. Тишина прошла стороной, на север, и растворилась.

У пролома остановился. Площадь лежала передо мной, серая в темноте, и на ней не было никого. Долго стоял у пролома, прижавшись к стене, прислушивался. Ветер. Где-то капает. Больше ничего. Ни шагов, ни голосов, ни Гаров, ни скрипа колёс.

Сначала прошёл вдоль западного края, проверил проломы и остатки стен, за которыми мог кто-то прятаться. Ни меток, ни открытых Источников не почувствовал. Только после этого вышел из укрытия.

Костры затоптаны. Ящики с инструментами исчезли. Там, где стояли повозки, остались только вмятины в песке и колеи. Клетки увезли все, даже ту, западную, с перекошенной дверью, которую я открывал сам.

Людей не оставили. Ни раненых, ни мёртвых. Прошёл к тому месту у южной стены, где днём стояли ящики и где Мейна раскладывала свои инструменты. Песок там был утоптан ровным пятаком, и в середине пятака чернел круглый след, будто на него ставили что-то тяжёлое и горячее.

Они ушли не бегством… Собрались, погрузились и спокойно выдвинулись.

Зато Твари оставили своё. У восточной стены, высоко, на уровне второго этажа, камень был забрызган тёмным. Кровь. Так высоко человек сам не забрызгает — его туда поднимают. Ниже, на песке, валялся короткий меч, погнутый у рукояти. Чуть дальше — обрывок серой ткани, ремень с пряжкой. Следы на песке рваные, глубокие, будто что-то тащили, а оно цеплялось.

Посчитал. Пять мест, где что-то случилось. Может, шесть. Тел не было, их либо унесли Твари, либо забрали свои.

А у северного края площади лежала сама Тварь. Остановился, не дойдя шагов тридцати. Плакальщик. Огромный, серый, распластанный по песку, как тряпка, которую бросили сушиться. Одно крыло подвёрнуто под тело, второе вытянуто, и на нём не хватало трети перьев: они были не вырваны, а срезаны ровно, будто лезвием. Шея вывернута. Голова лежала отдельно, в трёх шагах.

Пять каменных площадок остались на месте. Кольца и ремни с них сняли, но тёмные пятна въелись в выбоины. Ближайший круг был тем самым. Я узнал четыре тонкие царапины у края, оставленные пальцами Бренны.

Остановился. Подходить не стал. Я уже знал, что там увижу. Повернулся к колеям, что уходили на восток. Широкие, глубокие, одна поверх другой, будто прошла не одна повозка, а десяток. Опустился на корточки у крайней и провёл пальцами по краю.

Песок в колее держал форму. Не осыпался, края острые, а сверху, на гребне, лежала тонкая корочка, которую ветер ещё не успел сбить. Свежие. Дальше, в стороне, валялся навоз Гаров. Тронул носком. Мягкий, сырой внутри. Час, может, два.

Прошёл вдоль колеи шагов двадцать и заметил другое. Поверх старых следов и пятен крови на песке шла ещё одна колея. Узкая и свежее остальных. Она пришла с востока, заехала на площадь, описала полукруг у южной стены и потом слилась с общей колонной.

Восточные. Мейна ждала их до темноты. Колонна ушла на восток. Совсем недавно, и этого мне было достаточно. Перед первым светом мы двинемся на запад, обратно к широкой дороге. Между нами и сектантами с каждым шагом будет становиться больше Руин.

Мейна уходила в другую сторону. Я смотрел на свежую колею и впервые за последние дни не думал, как пойти по ней. Теперь это была не дорога, а граница, за которую мы не пойдём.

От этого сводило зубы, но решение не менялось. Перед возвращением оставалось проверить одно: не оставили ли сектанты кого-нибудь позади. Прошёл к восточному выходу, туда, где колеи сходились в одну.