Большие пальцы легли под подбородок. Я навалился всем весом, и мы вместе повалились на камень площадки, она на спину, я сверху, колени по обе стороны от неё.
Она ударила, её ладонь лишь прикоснулась к моей груди. Сила, сжатая в комок, пробила Покров, который я даже не успел толком выставить, и вошла в рёбра. Хрустнуло. Слева, одно, потом второе. Воздух вышел из меня весь, одним толчком, и перед глазами поплыли белые круги.
Пальцы не разжались.
Она ударила ещё раз, и я почувствовал, что на этот раз удар слабее. Потом ещё. Сердцевина, пусть выскобленная и трясущаяся, всё ещё была Сердцевиной.
Руки на горле. Мало. Руками её не задушить, пальцы уже соскальзывали по коже, она выгибалась подо мной и шипела что-то сквозь зубы.
Пустота. Проснись.
Я швырнул вниз всё, что держал и прятал: ярость, страх, Бренну на каменном круге. Ничего. Ладонь Мейны снова налилась силой у меня на груди. Ещё один такой удар и мои пальцы разожмутся.
Толкнул снова. Не силой Источника, а собой. Всем, что не позволял себе чувствовать с той площади и Пустота приняла. Жар ударил из-под Ростка вверх и вниз одновременно.
Воронка проснулась. Ощутил, как она раскручивается под Источником, быстрее и быстрее. Через грудь, через плечи, по рукам. К ладоням. К пальцам, которые лежали на горле у Мейны. К открытому Источнику прямо под ними.
Мейна дёрнулась подо мной всем телом. Её ладонь на моей груди, которая уже собиралась, замерла, и я почувствовал, как сила, собранная в ней потекла. Обратно, мимо её руки, по её шее, к моим пальцам и через них в меня. В воронку.
Она посмотрела мне в глаза. Лицо у неё менялось прямо у меня на глазах. Удивление ушло. Губы приоткрылись. Брови поползли вверх, и на гладком лбу впервые проступили морщины.
Она боялась.
— Ты… — выдохнула она. Голос сорвался, пришлось начать снова. — Ты ещё и… Пустой?
Смотрел ей в глаза. Вот он… тот страх, который я хотел увидеть. Его должна была чувствовать Бренна, когда лежала на круге, а эта тварь стояла над ней с кольцом в руке. Когда Бренна поняла, что никто не придёт, что ничего нельзя сделать, что её сейчас не станет.
Смотри, Мейна! Чувствуй! Теперь ты знаешь, каково это.
Сила шла из неё рекой. Сначала с верхнего слоя, того, что уже просвечивал насквозь, и он кончился почти сразу. Потом второй. Он был толще, и воронка пила его жадно, захлёбываясь, и я чувствовал, как всё это льётся в меня: густое, тяжёлое, горячее, чужое.
Мейна попыталась закричать. Её руки вцепились мне в запястья, пальцы дрожали. Она тянула мои руки от своего горла. Ногти прошлись по коже, оставили длинные царапины, но мои пальцы не разжались.
А потом я увидел, как она меняется.
Сначала кожа. Она поблёкла, будто кто-то смыл с неё краску, и под глазами проступила сетка тонких морщин. Потом у висков, у рта. Волосы, собранные на затылке, из тёмных стали пепельными, потом серыми, седыми, прядь за прядью, словно по ним провели мокрой кистью. Щёки ввалились. Сорок девять лет проступили на её лице за десяток пульсаций.
Слёзы потекли у неё из глаз. Они бежали по вискам в волосы, и там, где проходили, кожа трескалась, как пересохшая глина.
— Не… — прошептала она. — Не надо… Глава… Он даст тебе… всё… что захочешь…
Воронка выпила и это. Её голос, её силу, которую она собиралась вложить в слова.
Второй слой кончился. Третий шёл тяжело, воронка вгрызалась в него, я чувствовал сопротивление. Сердцевина держалась. Косточка в середине не хотела отдавать то, что лежало вокруг неё последним. Но воронке было всё равно. Она драла. Слой за слоем, толчок за толчком.
Руки на моих запястьях ослабли и соскользнули на камень. Пальцы у неё были уже не тонкими, девичьими. Они сделались совсем костлявыми и узловатыми, а на тыльной стороне ладоней появились тёмные пятна. Ногти пожелтели и местами потрескались.
Глаза у неё ещё жили, и в них по-прежнему был страх и он не уходил до самого последнего мгновения. Когда кожа на лице уже обтянула скулы, как пергамент рамку, а высохшие губы разошлись, открывая зубы — волосы стали белыми и начали отваливаться с её головы. Её глаза смотрели на меня и боялись, но потом и они высохли. Помутнели, запали, стали похожи на две сухие виноградины.
Косточка в середине её Источника треснула. Я почувствовал это так ясно, будто услышал. Последний толчок силы, самый густой, самый тяжёлый, прошёл через мои ладони и упал в воронку.
Всё…
Под пальцами осталось что-то сухое и лёгкое… горло, похожее на пучок старых жил, туго обтянутый кожей. Стоило мне разжать руки, как её голова тут же упала набок. Лицо, улыбавшееся мне сегодня утром, теперь превратилось в череп, обтянутый серой бумагой. Тело внутри рубахи сжалось, съёжилось, будто из мешка высыпали половину зерна.
Это было всё, что от неё осталось.
Воронка не остановилась. Мейны больше не было, а она всё крутилась. Быстро, жадно, ей было мало. Она пошарила вокруг, в пустом высохшем теле подо мной, ничего там не нашла и развернулась.
Ко мне.
Сначала я даже не понял. Просто стало холодно в пальцах. Потом холод пополз вверх, по запястьям, по предплечьям, и я увидел, как под кожей у меня проступают вены. Чёрные. Тонкие чёрные нити, ветвящиеся от кончиков пальцев к локтям. Они росли на глазах.
Воронка вгрызалась в Росток. Она пила из верхних слоёв, так же как пила из Мейны, толчок за толчком, и я чувствовал, как Источник, только что полный до краёв, начинает проседать.
Башня. Ядро Глота на ладони. Тогда было так же. Тогда ей остановило что-то. А теперь рядом никого не было. Только высохшее тело в серой рубахе и… Ключ, который гудел на площадке в шаге от меня.
Ключ!
Грани его отражали солнце, чёрные, как вода в глубоком колодце, и в ближайшей я увидел своё лицо. Размытое, искажённое бороздками. Щёки, чёрные волосы и белые глаза, а вокруг, по вискам, по скулам, ползли всё те же чёрные трещины.
Девять штырей сидели в гранях, и все светились. Мейна почти успела. Узор, линия в желобке, застывшая больше чем на половине круга, всё это держалось на силе, которую она в него влила.
Мне не нужно было решать. Я просто положил на куб обе ладони.
Воронка почуяла сразу. Отдёрнулась от моего Ростка и рванула в руки. Из Мейны сила шла одним потоком, через горло и мои ладони. Ключ открылся сразу девятью. Всё, что она вливала в него, ударило в воронку одновременно. Штыри начали гаснуть. Узор на гранях поплыл, светлые нити разорвались и начали втягиваться обратно в отверстия. Светлая линия в желобке дрогнула и поползла назад, к арке, укорачиваясь с каждой пульсацией.
Седьмой. Шестой. Пятый.
Воронка попыталась втянуть все девять потоков сразу. Раздулась, потяжелела. Впервые её вращение не ускорилось, а стало замедляться, будто она захлебнулась проглоченным.
Четвёртый. Третий. Второй.
Последний штырь погас, и Ключ под ладонями стал мёртвым. Просто камень, тёмный и тусклый, с бороздками на гранях. Линия в желобке исчезла совсем.
Воронка сделала ещё несколько медленных оборотов и осела. Чёрные нити на руках начали бледнеть. От локтей к пальцам, будто кто-то стирал их мокрой тряпкой. Я смотрел на них и не мог отвести глаз. А потом силы кончились совсем, и я упал набок, прямо на площадку, рядом с Ключом и с тем, что лежало в серой рубахе.
Небо над двором было белым от солнца.
Очнулся я, когда тень уже вернулась во двор, только теперь она лежала с другой стороны, от западной стены, и дотянулась почти до края площадки. Солнце давно перевалило за середину.
Первым делом я поднёс к лицу руки. Кожа как кожа и ни одной чёрной нити. Царапины от её ногтей на запястьях, покрытые засохшей кровью. Я повернулся к Ключу и заглянул в тусклую грань. Отражение было мутным, почти ничего не разглядеть, но глаза в нём были мои.
Рёбра слева? Я осторожно вдохнул и ждал боли. Она пришла, но тупая, далёкая, будто рёбра не сломали, а просто крепко ушибли. Срослись. Сила, которой меня накачало, пошла и туда, и тело само решило, что чинить первым.
