Я ждал. Одр нашёл меня только через несколько десятков пульсаций. Услышал я его гораздо раньше, чем увидел: он тяжело дышал, шаркал по щебню и тихо выругался, за что-то зацепившись. Четвёртая ступень, вот только пустая, как старый кувшин, поэтому двигался он почти так же, как я, держась за стены. Когда Одр наконец протиснулся в проход с другой стороны, весь в пыли и с разбитой губой, то сразу же схватил меня за плечо, словно хотел убедиться, что я настоящий.

— Ты цел?

— Почти… — Я кивнул на выход, туда, где стоял зверь. — Он идёт за мной.

— Видел. — Одр посмотрел на мои руки и песок, прилипший к крови. Он понял раньше, чем я успел объяснить. — Из-за этого?

— Это кровь того Узла. Зверь запомнил её.

Одр снова выругался, с таким набором слов, какого я от него в школе никогда не слышал. Я уже знал, что ему скажу, с той самой пульсации, когда зверь прошёл мимо Одра.

Открыть Схрон получилось не сразу… Раньше, сколько бы я ни тратил, на самом дне Источника всегда оставалось движение: слабая пульсация, тонкая нить, за которую можно зацепиться. Сейчас дна будто не было вообще. Узор Одра выскреб всё и забрал даже привычный ритм.

Несколько сотен пульсаций внутри лежала мёртвая тишина. Потом что-то всё-таки дёрнулось, один раз, и появилась нить — тоньше волоса. Я сразу протолкнул её к Схрону. Дуга вспыхнула болью, Источник обожгло, но проход открылся.

— Фух… — выдохнул я.

Вытащил карту, развернул её и сунул Одру под нос. Рядом лежал длинный светлый осколок. Я взял его за один конец и вторым повёл над картой, стараясь не касаться бумаги окровавленными руками.

— Смотри. Вот двор, откуда мы ушли. Вот здесь, к западу от площади, каморка. Одна дверь, изнутри заложена камнями. Ребята там. Назовись, прежде чем подходить.

Одр смотрел на карту, потом на меня.

— Зачем ты мне это…

— А вот здесь, — перебил я, ведя осколком по пунктирной линии через весь город к площади, обведённой дважды, — маршруты сектантов. Они по ним водили колонны. Должны быть безопасными, но что там сейчас, я не знаю. Крестики обходите. Если придёшь, а ребят уже не будет, ищи наши знаки. Они обязательно оставят. Уходите.

— Сложи сам. У меня руки в крови.

Одр аккуратно свернул карту по старым сгибам и взял её за чистые края.

— И ещё кое-что… Метка у тебя снова открыта. Пока ты лежал, Узор её гасил, а теперь она светится, как у всех. Сектанты, если ещё кто-то остался… будьте аккуратны. Проверяйте всё. Тавр и Сарн уже научены, вчетвером вы справитесь.

Одр держал её, не шевелясь.

— Нет, — замотал он головой.

— Одр…

— Нет. — Голос у него стал твёрдым, совсем не тем, каким он говорил в школе. — Ты вытащил меня из-под плиты. Ты второй раз меня вытаскиваешь. Я тебя здесь не оставлю.

— Он идёт за мной. — Я кивнул в сторону выхода. — Если ты будешь рядом, он раздавит нас обоих. И даже вдвоём мы с ним не справимся, ты это понимаешь. У тебя в Источнике пусто, у меня тоже. А к ребятам я его не поведу. Если я пойду туда, он пойдёт следом.

— Тогда пойдём вместе куда-нибудь ещё. Я…

— Одр. — Я посмотрел ему в глаза. — Если ты пойдёшь со мной, у ребят не будет ни тебя, ни карты. Если пойдёшь к ним, у них будет и то, и другое. У вас будет шанс. Варис не может идти сам, Тавр еле держится. Им нужен кто-то, кто сможет тащить. Им нужен ты.

Он молчал. Челюсть у него ходила, как тогда, когда я сказал ему про Бренну.

— А ты?

— А я его уведу. Куда-нибудь подальше. — Я попробовал улыбнуться. Получилось, наверное, плохо. — Он ранен. Может, сдохнет по дороге.

— Может, — повторил Одр так, будто сплюнул. — А если…

— Вали! — махнул я рукой.

Он постоял ещё. Потом резко сунул карту за пазуху и схватил меня за здоровое плечо. Сжал так, что стало больно.

— Если не вернёшься, — сказал он, — я за тобой приду.

— Карту не потеряй, — кивнул я на его пазуху.

Он ушёл через дальний конец прохода, не оглядываясь. Я смотрел ему в спину, пока она не пропала за поворотом, и только тогда понял, что за всю эту ночь впервые остался совсем один. На площади были сектанты, в Руинах Краст, во дворе зверь и Одр. А теперь рядом не было никого, кроме хрипа за углом. Я слышал, как хрустит под его ногами щебень, всё тише и тише, а потом этот звук пропал. Глот за углом всё ещё дышал, хрипло и тяжело.

Сел на корточки у стены прохода, прижался к ней спиной и заставил себя думать. Голова была тяжёлой, мысли ворочались медленно, но думать было надо. Если я сейчас ошибусь, второй попытки не будет.

Убить его я не мог. Узел, со всеми своими сектантскими зёрнами, нитями и пепельной кожей, кое-как бы смог. Огляделся и хмыкнул. Даже ловушку не построить… для неё нужны силы и время. Чаша, которую я готовил ночью, осталась в дворе, опрокинутая, и второй такой здесь не найти.

Уйти от него тоже нельзя. Он будет идти за мной, пока чует кровь, а кровь на мне будет, пока я не найду воды. А с ней тут туго. Значит, будет преследовать, пока я не упаду.

Оставалось одно. То, о чём я думал ещё в том дворе, когда смотрел, как у зверя чернеют поры. В деревне охотники говорили, что раненого сильного зверя не нужно добивать, лишь заставить его бегать. Рана сама по себе может затянуться, а вот если зверь с дырой в боку будет раз за разом кидаться на то, до чего не может дотянуться, кровь уйдёт быстрее и сердце не выдержит. Он загонит сам себя.

Глот был ранен. Поры у него были черны и раздуты, из них сочилось то, что он проглотил и не переварил. Зёрна Краста рвали его изнутри. Нога прожжена. Ночью я видел, как с проглоченной силой из него уходило что-то ещё, и сейчас, когда он дышал за углом, в этом дыхании булькала кровь.

Он умирал, но пока слишком медленно. Значит, мне требуется лишь ускорить его время и дождаться, когда он упадёт. Откинул голову и прислонился к камню. От прохлады стало немного легче, и мысли хоть немного зашевелились.

Нужно место, где он будет меня видеть или чуять, но не сможет достать. Не такая щель, как эта: сюда он не пролезал и потому просто ждал снаружи. Мне требовалась преграда, на которую он сможет раз за разом бросаться. Достаточно крепкая, чтобы не развалиться от первого удара, и достаточно тесная, чтобы он не вошёл следом.

— Думай, Рейланд… — прохрипел я сам себе.

Обрубок башни на перекрёстке! Тот самый, у которого я ночью выбил кость из руки Краста. Камень в полтора моих роста толщиной. Когда я обходил его по кругу, чтобы спрятаться с другой стороны, заметил пролом на уровне колена, узкий, как раз по размеру человека, и за ним темноту. Внутрь я тогда не лез, сейчас придётся.

Как я тогда двигался, помнил плохо. Точнее, моя голова отказывалась помогать. А может, просто лечь? Щебень под щекой был прохладным, и тело, которое всю ночь держалось на пилюле, злости и страхе, наконец могло ничего не делать. Мысль пришла тихая и спокойная: может, просто остаться тут? Одр с картой и найдёт ребят. Они уйдут к месту сбора и вернутся в школу. Я сделал всё, что мог…

— Нет! — ударил головой о стену.

Боль вернула злость и желание жить.

За спиной хрустнуло. Поднялся. Глот шёл следом. Каждый раз, когда между нами открывалась прямая, он бросался, и чудом успевал нырнуть за угол, в пролом или в щель, куда он не мог пролезть. Хотя я специально выбирал такие участки нашей с ним дороги, чтобы он тратил свои силы и время, которое у него осталось.

Зверь не подводил: каждый раз он врезался в стену, отступал, мотал головой и шёл снова.

Считал эти рывки. Пять. Шесть. Семь. После каждого он стоял дольше, а из пор на боках выплёскивалось серое, да и дыхание становилось тяжелее. На седьмом он постоял на месте почти сотню пульсаций, прежде чем двинуться снова, и когда он повернул голову, я увидел, что с губ у него тянется уже не прозрачная слюна, а розовая.

На восьмом он впервые не дошёл даже до поворота. Бросился на меня вдоль улицы, но на середине разгона больная нога подломилась, и он пропахал мордой щебень, так и не добежав. Поднимался долго. Сначала на передние колени, потом на задние ноги, и снова повернул голову ко мне.