Я ушёл за обрубок башни, через пролом, дальше на восток. Только сменив улицу и отдышавшись, восстановил рисунок. Дуга концами вверх с двумя кругами на концах была основой моего глифа, того, что я забрал у Лаэрса и положил на собственный Источник. Моя дуга прятала метку, но у Краста между кругами тянулась полоса, похожая на засов, а в чаше лежал ещё один круг, маленький и плотный. Скорее всего, эта добавленная часть и прятала сам Источник. А может, это был вообще не один глиф, а сцепка из двух. Проверить я не мог, но рисунок держал в голове так же чётко, как узор с повязки Одра.

Я уходил дальше, уводя его от ребят. Старался не тратить силы, поэтому держался близко и следил за ним. Искал ещё возможность — хотя бы намёк на то, чтобы уничтожить эту дрянь, что показывает источники.

Сектант перестал бежать. Двигался короткими перебежками, прижимал раненую руку к животу, и на каждом перекрёстке стоял дольше, чем раньше. Он тоже устаёт. Хоть одна хорошая новость. Но она не значила, что он сломается раньше меня. Потеряв свою возможность и ранив его, я лишил себя того, что спасало до этого. Он больше не будет играть в охотника, что загоняет добычу. Шалх!

Тогда он заговорил.

— Семеро моих, — в голосе у него была злость, но уже остывшая, почти спокойная. — Из-за тебя я потерял людей и собранный материал. Потерял лицо и расположение.

Я слушал и молчал.

— Тебе было мало. Ты открыл ещё одну клетку, забрал ученика и вернулся за девчонкой. Остальные уже идут к Переходу, а меня оставили здесь исправлять то, что сделал ты… — в голосе разочарование и ненависть. — Но ничего, я верну тебя госпоже.

Что Мейна наказала его мной, я понял ещё на площади. Новым было последнее. Остальных свалили в клетки и увезли общей колонной, а меня Узел должен был доставить лично, пропустив Переход со стальными сектантами. Ради одного потерянного Ростка так не делают. Мейне был нужен не просто мой Источник, но что-то ещё… Вот только радости от такой важности я не чувствовал и с удовольствием уступил бы её кому угодно.

Краст говорил громко, но не срывался, между фразами оставлял паузы и слушал. Он не выплёскивал злость, а подбирал слова, от которых я выдам себя.

— Что молчишь? — повысил он голос. — Ты же смышлёный. Знаки, клетки, девчонка… Ты не такой, как они. Значит, должен понимать, что выбора у тебя нет. Ты устанешь, и я тебя заберу. А потом пойду к тем троим. Тот, что не ходит, даже не проснётся. Остальные будут смотреть.

Я сжал древко так, что заныли пальцы.

— Выходи, шмыг, и, может быть, я ещё подумаю, трогать их или нет.

Я сидел за обломком и смотрел на него сквозь щель.

— Нет? Ладно… Тогда я сделаю из них пилюли у тебя на глазах. А одну ты проглотишь сам. Чтобы понял наконец, кто ты и кто Пепельный Сев.

На мгновение я увидел это так ясно, будто уже стоял там: Варис на камне, кольцо у него на груди, тёмная пилюля на чужой ладони и чьи-то пальцы, которые разжимают мне зубы. Всё внутри рвануло выскочить сейчас же и ударить всем, что у меня осталось. Я прикусил губу до крови. Именно этого он и ждал.

Пересчитал ещё раз, будто от повторения что-то могло измениться. Добежать до каморки раньше Краста я, может, и успею. Но тогда у нас будет в лучшем случае несколько сотен пульсаций, чтобы уйти с Варисом, который только что пришёл в себя. Через час кость приведёт Краста к нам.

Победить Узел я не мог и даже не собирался пытаться. Но Краст был ранен уже дважды, потерял кровь, прошёл за мной много шагов и несколько раз применил технику. Для Узла это были мелочи, но они копятся. Если заставить его тратить силу дальше, в какую-то пульсацию его защита станет медленнее, раненая рука подведёт или кость снова окажется без прикрытия. Мне не нужна была победа, требовалась лишь одна его ошибка. А для этого необходимо выбрать место, где силу будет тратить он, а не я.

Улица вывела на остаток верхнего перехода, от которого сохранилось несколько плит и половина ограждения. Луны висели низко, над самыми руинами, и в их свете я увидел то, что искал.

Шагах в трёхстах к юго-востоку руины расступались, и открывался широкий двор, почти круглый, лежавший чуть ниже улиц, как дно миски. Спуск в него, ближний ко мне, шёл с запада по осыпи. Шагах в двадцати от спуска, ближе к середине двора, стояла огромная чёрная чаша на толстой каменной ноге, выше человеческого роста, и стояла криво, заваливаясь на восток. Вторая такая же темнела в глубине, у южного края, почти невидимая в тени. Вдоль восточной осыпи тянулись рядами длинные каменные формы, похожие на корыта, а по краям двора громоздились кучи чего-то тёмного и спёкшегося, похожего на шлак. Между кучами оставались проходы наружу, четыре, может быть, пять.

Против Узла мне требовались простор, чтобы видеть его технику заранее, что-то тяжёлое, что упадёт само и не будет зависеть от моей силы, и несколько выходов. Во дворе было всё это.

Я спустился по осыпи, не пряча следа. Краст должен был понять, куда я его зову, и прийти, не тратя время на поиски.

На выбранном месте была какая-то странная тишина. Не такая, как от Плакальщика, когда глохнет весь мир, а обычная, но слишком ровная. В руинах всегда что-нибудь шуршит: мелкие звери в кладке, жуки под камнями, ночная мелочь в трещинах. Здесь за двадцать шагов я не услышал ни одного звука.

Вокруг много металла. Обломки старых инструментов, прутья, скобы, наполовину вросшие в шлак, всё это должно было давно проржаветь до трухи и не проржавело. Металл был тусклым, гладким, со скруглёнными краями, будто его долго облизывали, и, наклонившись к одной скобе, я разглядел на ней мелкие параллельные бороздки, как от тёрки. Рядом лежал наконечник лома толщиной в два пальца, смятый и сплющенный, словно на него наступило что-то очень тяжёлое. А на плоском камне у ближайшей формы блестело мокрое. Я тронул пальцем: прозрачное, тягучее, оно потянулось нитью и не сразу оборвалось.

Кто-то здесь жил, кто-то большой, и был он здесь недавно. Мелочь его знала, раз обходила весь двор стороной. Я прислушался к давлению. Ничего. Но Плакальщик тоже держал Источник закрытым до самого броска, так что это ничего не доказывало.

Правильнее всего было уйти. Только уходить было некуда: другого места с простором и тем что я могу уронить, до рассвета не найду. Если зверь проснётся, он не станет разбирать, кто из нас добыча. Для меня это было почти так же плохо, как для Краста.

Я взялся за чашу. Нога у неё когда-то треснула, и теперь чаша держалась под наклоном, опираясь краем на толстый каменный упор, вбитый под неё неизвестно кем и когда. Упор тоже треснул, по всей длине. Если его выбить, чаша ляжет на восток, прямо на проход между ней и первым рядом форм.

Не убьёт, но проход перекроет, а если повезёт, придавит ногу или заставит Краста потратить защиту. Я навалился на упор левым плечом. Камень скрипнул. Навалился ещё раз, упор сдвинулся на палец, трещина разошлась, и чаша над головой глухо и тяжело вздохнула. Сверху посыпалась пыль, и я отскочил.

Держится, но на самом краю. Хватит одного хорошего удара по упору. Я обошёл чашу, прикидывая, куда она ляжет, и запомнил место, откуда её можно выбить, не угодив под неё самому: три шага от упора, левее, за угловой формой.

Когда я поднял голову, на гребне осыпи у спуска стоял Краст, меня он пока не видел. Он долго смотрел на под наклонённой чашей и вниз не пошёл. То ли заметил свежую трещину в упоре, то ли просто не захотел лезть туда, куда я слишком старательно его звал. Вместо этого он двинулся влево, вдоль шлаковых куч, в обход двора.

Обход по краю займёт у него пульсаций сорок, может быть, шестьдесят. За это время мне нужно было найти выход с восточной стороны, чтобы было куда уйти, если чаша не сработает. Я заметил съехавшую плиту, которая легла наискось на крайнюю форму у самой осыпи, и щель под ней. Сам я протиснусь боком, а Красту с его плечами придётся либо ломать плиту, либо снова обходить.

Добежав до форм, я сразу понял, что тёмный обломок, торчащий из-под края плиты, вовсе не железо, а…