Сапог.
Песок перед щелью был изборождён длинными параллельными полосами, а по краям темнели ямки от пальцев. Кто-то полз сюда сам, цеплялся за камень и подтягивался, пока не забрался под плиту.
Я опустился на колено и заглянул внутрь. В каменном корыте, на спине, лежалю… Одр.
Несколько пульсаций я просто смотрел и ни о чём не думал. Потом внутри что-то сжалось так, что стало трудно дышать, и губы сами, беззвучно, сложили его имя.
Сколько раз за эти дни я вспоминал про него? И вот он был здесь, в двух шагах, в старой литейной форме, как в гробу. Лицо у него было серым, губы тоже, веки прикрыты не до конца, и под ними виднелась узкая белая полоса. Одежда с левого бока задубела от засохшей крови, там же, где была его старая рана.
Я просунул руку под плиту, положил два пальца ему на шею, ладонь поднёс к губам и одновременно потянулся к его Источнику. Отсчитал пять пульсаций, переложив ладонь на грудь. Ни дыхания, ни биения жилы, ни Источника. Ничего.
Нет! Время уходило и я не мог себе позволить ни мыслей, ни чувств. Убирая руку, я заметил на его груди то, что сначала принял за тень от плиты. Тонкие серые линии проступали поверх одежды и под ней, будто ткань не могла их удержать. Одна петля охватывала грудь, другая уходила вдоль рёбер к старой ране, третья поднималась к горлу и замыкалась под подбородком.
И они светились, едва-едва, как уголь под толстым слоем пепла.
Одну часть я узнал сразу: дуга почти кругом, разрыв слева, две черты внутрь, узел на пересечении. Та самая сцепка, что держала сейчас рану Вариса, только здесь она была не одна. Рядом лежала вторая, похожая, но с другим узлом, за ней третья и четвёртая, пять, может быть, восемь сцепок, соединённых в один ход. Если я правильно помнил слова Севры, такие вещи назывались плетнями, и этот был слишком сложным для меня. Стоило ухватить одну петлю, как соседняя расплывалась.
Мертвец не может держать работающий рисунок. Рисунку нужна сила, а откуда ей взяться в мёртвом теле, если только в нём не осталось чего-то, чего я не могу почувствовать?
Это была даже не надежда, а её тень. Но я вцепился в неё так же, как Одр цеплялся пальцами за песок, забираясь сюда.
Вытащить его я не мог. Плита лежала на форме, как крышка, и чтобы сдвинуть её хотя бы на локоть, нужны были время и две здоровые руки. А даже вытащив, с ним на плече я не ушёл бы от Краста и на сто шагов. Он взял бы нас обоих прямо здесь.
— Я вернусь, — сказал я одними губами.
Щель никуда не вела. Плита накрыла форму целиком, а с другой стороны та упиралась в осыпь. Я искал ещё один выход, а нашёл тупик и мёртвого Одра…
Я поднялся, подобрал копьё и пошёл между рядами по дуге, держась так, чтобы наклонённая чаша оставалась справа, а треснувший упор чуть позади меня. Если Краст двинется ко мне напрямую, ему придётся пересечь место, куда она ляжет. Если ударит издали, отступлю за формы и приму его технику на камень, их тут хватало.
Остановка у Одра съела большую часть форы, но Краста я всё-таки увидел первым. Он шёл через двор наискось, срезая путь к западному спуску и двум проходам в шлаке, через которые я мог бы уйти. Источника его я не чувствовал, как и всю эту ночь, и видел его только глазами. Судя по тому, как он двигался, меня он пока не заметил. Смотрел то под ноги, то на кость в кулаке, то на выходы, и шёл туда, откуда проще перекрыть мне дорогу, а не туда, где я стоял. Правую руку он держал у живота, повязка почернела целиком.
Бежать ещё было можно, через южный край, мимо второй чаши, в темноту, и снова по руинам, снова от кости. Вот только пилюля отпускала, плечо ныло уже по-настоящему, а в ногах поселилась тяжесть, которую пока удавалось не замечать. Эта чаша была единственным, что я успел здесь подготовить.
Краст обходил её, потому что видел ловушку. Но он был ранен, устал, дважды за ночь упустил меня и теперь хотел закончить. Если он увидит меня за проходом, у первого ряда форм, короткий путь ко мне пройдёт как раз там, куда она ляжет. Обход займёт у него ещё пульсаций двадцать, и после всего, что было этой ночью, я ставил на то, что он выберет короткий.
Я показался между формами и начал отступать вправо, к проходу, не быстро, ровно настолько, чтобы ему казалось, будто это он загоняет меня туда, куда хочет сам. Краст увидел меня и повернул следом. Ещё пять шагов. Потом три. Если сделает их, окажется напротив упора, и тогда я уроню чашу.
— Хватит, — сказал Краст.
Ждать дальше было нечего. Даже если чаша ляжет не на него, а в пустой проход, она ляжет между нами, закроет меня и заставит его снова обходить. Хоть что-то. Я рванулся к месту за угловой формой, откуда можно было выбить упор, собирая Тяжёлую Черту.
Вместо следующего шага я вдруг почувствовал его Источник. Узел навалился тяжёлым плотным давлением, так близко, что зазвенело в зубах. Краст убрал скрывающий глиф со своего Источника, точнее не весь, а только ту часть, которой у меня не было. За какое-то мгновение я успел разглядеть, как засов с маленьким кругом резко сместился к плечу, а потом вниз, по руке, к пальцам.
Из пальцев Краста выскользнула нить. Пятнадцать шагов она прошла быстрее, чем я успел моргнуть, и захлестнула мою левую руку, ту, что держала копьё.
Рука сразу потяжелела от плеча до кончиков пальцев, будто её набили мокрым песком. Я потянул к ней силу через Дугу, пытаясь сложить Срез, но энергия дошла до плеча и остановилась, упёршись во что-то чёрное и тугое, затянувшееся на канале, как узел на верёвке. Пальцы разжались сами. Копьё поехало вниз, и я едва успел прижать его локтем к боку.
А следом начал сжиматься Источник. Боли не было, просто энергии в нём становилось меньше. Тяжёлая Черта рассыпалась, не успев сложиться.
Краст смотрел на меня и медленно наматывал нить на кулак. Шаг. Ещё шаг. Теперь он не спешил, ему больше было некуда. До упора оставалось три шага, мне нужно было только дойти и толкнуть, но тело почему-то не хотело слушаться.
И тут в темноте за второй чашей кто-то фыркнул. Звук был влажный и тяжёлый, будто выдохнули кузнечные меха, и следом глухо хрустнул шлак. Потом ещё раз.
Краст замер. Нить на моей руке дрогнула и выгнулась в сторону, не к нему, а туда, в темноту за второй чашей, и его половина выгнулась туда же, будто кто-то подцепил её посередине.
За второй чашей развернулось давление, и не сверху, как у Плакальщика, а снизу, по земле. Подошвами я почувствовал его раньше, чем грудью.
Одна из каменных форм, стоявших на пути, взлетела в воздух целиком, вместе с застывшим в ней металлом, перевернулась и врезалась в наклонённую чашу. Та загудела, как колокол, треснувший упор под ней разлетелся, и чаша пошла вниз, на проход, прямо между мной и Крастом. Перед ним вспыхнула мутная плёнка, а меня удар камня о камень, волна пыли и шлака оторвали от земли и швырнули назад.
Я ударился спиной о край формы, и мир на несколько пульсаций пропал. Когда он вернулся, в ушах стоял звон, а рот был забит пылью. Я лежал на боку между рядами и не сразу понял, где верх. Потом понял, что левая рука снова моя: нить у запястья лопнула, пока меня несло, и сила колючим теплом хлынула обратно к пальцам. Копьё валялось в шаге.
Я поднял голову.
Чаша лежала на боку поперёк прохода и ещё гудела, медленно затихая. Краст стоял по ту сторону, живой и целый, плёнка перед ним шла трещинами. Его половина чёрной нити не исчезла. Она осталась связанной с его рукой и тянулась от кулака в темноту за второй чашей и с каждой пульсацией становилась короче.
Засов на его глифе дёргался. Маленький круг застрял у запястья и мерцал, Краст пытался втянуть его обратно, но с каждой пульсацией рисунок становился тусклее, а давление его Источника слабело. Узел проседал рывками и сила уходила из него.
Впервые за всю эту ночь на его лице проступило не раздражение и не злость, а страх.
— Глот… — зарычал он.
И тогда я увидел то, что стояло между чашами, шагах в двадцати от него. В холке мне по плечо, зато в ширину больше, чем двое взрослых мужиков, поставленных плечом к плечу. Приземистое, на четырёх коротких ногах, толстых, как столбы у колодца, и каждая, когда оно переступало, вминала шлак в землю. Весило оно, наверное, как полтора десятка таких мужиков: когда оно остановилось, камень под передними ногами треснул.
