— Перчатки, — говорит Семёныч. — Шлем. С Малышом три раунда.

— Семёныч, ты же в курсе про глаз...

— Потому и ставлю, — обрывает он. — Хочу посмотреть, что ты будешь делать со своим допуском.

Рома Малыш всем рассказывает, что новая докторша урезала ему кофе до одной чашки, и с тех пор злой как чёрт. Первый раунд я его просто гоняю. Малыш тяжёлый и медленный, я обхожу его справа, как привык, бью, ухожу, и вроде всё нормально. Мелкие на скамейке орут: «Барс! Барс!» Денис снимает.

Во втором раунде Малыш делает то, что сделал бы любой нормальный боец, если бы знал. Он заходит слева.

Я его не вижу. Вернее, вижу двух Малышей, одного настоящего, второго так, для красоты, и пока я выбираю, в которого бить, настоящий бьёт меня.

Левый боковой. Даже не сильный: в шлеме и шестнадцатиунцевых перчатках Малыш бьёт как подушкой. Но на матах я оказываюсь раньше, чем понимаю, что падаю.

В зале становится так тихо, что слышно, как в раздевалке капает душ.

Я лежу на спине и смотрю в потолок, на котором вместо одного прожектора теперь два. Надо мной два испуганных Малыша. Мелкие на скамейке молчат. Денис опускает телефон.

Первый раз в жизни я упал от удара, которого не видел.

Поднимаюсь я сам. Отмахиваюсь от Малыша, который извиняется, хотя извиняться должен не он.

— Это видео никто не должен увидеть, — говорю я Денису.

— Конечно, Барс, — слишком быстро отвечает он и прячет телефон в карман.

Врёт. Но мне сейчас не до него.

В раздевалке Семёныч садится рядом на лавку и чистит мандарин. Медленно, двумя пальцами, как разминирует. Корки складывает мне на колено.

— Пояс или голова, Марат, — говорит он, не глядя на меня. — Выбирай сам, я тебе тут не помощник. Только выбери до клетки, а не в ней.

Я молчу. Он кладёт мне в ладонь очищенный мандарин, как маленькому, забирает с лавки мой телефон и уходит.

Возвращается он минут через пять, уже в куртке.

— Позвонил твоей докторше, — говорит он и кладёт телефон обратно. — Записал ты её, конечно, романтично. «Доктор с ручкой». Через сорок минут приедет, пусть посмотрит, нет ли у тебя сотряса. А я мелких по домам развезу. Ключи на гвоздике, свет выключишь.

— Она просила ей не звонить.

— Ты и не звонил, — пожимает плечами Семёныч. — Я звонил. Я ей ничего не обещал.

Вера приезжает через тридцать восемь минут. Я считаю.

В зале уже темно, горит только дежурная лампа над рингом. Пахнет резиной, потом и мандаринами. Вера влетает в дверь с той самой огромной сумкой через плечо, в куртке нараспашку, а под курткой моя футболка. Похоже, она так в ней со вчерашнего вечера и ходит.

От этого у меня внутри всё сжимается сильнее, чем от удара Малыша.

Она бросает сумку на пол и сразу берёт меня за подбородок. Без «привет», без «как ты». Поворачивает лицом к лампе, светит фонариком телефона в один глаз, потом в другой. Пальцы у неё ледяные и дрожат.

— Сознание терял? Тошнит? Голова кружится?

— Нет, Вер. Я даже не поплыл. Просто не увидел.

Больше я ей врать не собираюсь. Никогда.

Она ощупывает мне затылок, пальцы зарываются в волосы, и я закрываю глаза, потому что это слишком хорошо для человека, которого час назад уронили на маты.

— Сотрясения нет, — выдыхает она наконец так, будто всё это время не дышала. — Тебе повезло, что у Малыша перчатки как подушки.

Потом она достаёт из сумки ручку. Синюю, с погрызенным колпачком. Встаёт передо мной, между моих колен, как тогда в кабинете. Только теперь она не врач лиги, а я не тот самодовольный идиот.

— Следи за ручкой.

Ручка плывёт вправо. Потом влево. И на полпути её становится две.

— Сколько? — тихо спрашивает Вера.

— Две, Вер.

Впервые я говорю ей правду про эту чёртову ручку. У неё дрожат губы, ручка падает на маты, и Вера прижимается лбом к моему лбу.

Я тяну её к себе за край моей же футболки, и она падает мне на колени. Целую сразу, глубоко и жадно, будто мы не виделись не сутки, а год. Она вцепляется мне в плечи.

— Здесь нельзя, — шепчет она мне в губы и не отстраняется ни на миллиметр. — Вдруг кто-то зайдёт...

— Никто не зайдёт, я уверен. А камеры тут не работают с девяностых.

Больше я ей возразить не даю.

Я опускаю её на маты. Они холодные и пахнут резиной, а она горячая, и кожа под моей ладонью покрывается мурашками, когда я задираю на ней свою футболку.

Под ней ничего нет. Она примчалась ко мне через весь город в моей футболке на голое тело, и от этого у меня окончательно сносит крышу.

Я стягиваю с неё футболку и отбрасываю в сторону. В свете дежурной лампы Вера вся светлая, только засос на шее темнеет. Мой. Я целую её медленно, будто впереди у меня не бой через две недели, а всё время мира. Плечо с родинкой. Ключицу. Грудь. Она выгибается мне навстречу и тихо, сдавленно стонет, и этот звук улетает под высокий потолок, а пустой зал возвращает его эхом.

Её джинсы сопротивляются так же, как в прошлый раз мои. Вера смеётся, помогает мне, ругается на заевшую молнию, и смех у неё обрывается, когда я целую её живот, ниже пупка, и её пальцы впиваются мне в волосы.

С плаката на стене на нас смотрю я сам, прошлогодний, со зверской рожей и региональным поясом.

Вера тянет меня к себе. Её маленькие ладони скользят по моей спине, ещё мокрой после тренировки, её колени обнимают мои бока. Сегодня я не держу свой вес на локтях и не берегу её, как фарфоровую. Ей это не нужно. Ей нужен я, весь и сейчас, и когда между нами наконец не остаётся ничего, она выдыхает моё имя мне в губы, а зал отзывается эхом.

Маты под нами поскрипывают. Я касаюсь головкой члена её нежной киски и проникаю внутрь. Я двигаюсь медленно, потом быстрее, а Вера смотрит мне прямо в глаза, не моргая, и я не могу отвести взгляд. Её дыхание сбивается, ногти оставляют у меня на спине горячие полосы. В какой-то момент она кусает меня за плечо, чтобы не кричать, а потом всё равно кричит, и эхо гоняет её голос от ринга до раздевалки.

Её дрожь проходит через меня насквозь. Меня накрывает следом, и на несколько секунд я не вижу вообще ничего. Ни одним глазом, ни другим.

Потом мы лежим на матах, накрывшись моей курткой. Вера пристроила голову у меня на плече и осторожно водит пальцем по скуле, где наливается синяк от Малыша.

— Красивый будет, — говорит она. — Фиолетовый с жёлтым. Как у меня на бедре.

— Парные, значит, — говорю я, и она смеётся.

Потом долго молчит.

— Вчера я написала тебе «не ходи», — говорит она в потолок. — И стёрла. Решила, что не имею права. Я больше не твой врач, Марат, я ничего не могу тебе запретить. Но сказать могу. — Она поворачивается и смотрит на меня. — Не выходи на этот бой.

Я ничего не отвечаю. Не потому, что не хочу. Потому что не знаю. Вера ждёт, потом вздыхает и утыкается носом мне в шею. Больше она ни о чём не спрашивает.

Телефон на лавке вибрирует. Я дотягиваюсь до него, не выпуская Веру.

Денис.

«Барс, я сегодня, когда снимал контент, кое-что записал. Не про тебя. Про Крылова и Тарасова. Тебе надо это увидеть. И твоей докторше тоже».

Глава 8

Марат читает сообщение, и я чувствую, как у него под моей щекой каменеет плечо.

— Кто там?

— Денис, из медиаотдела. Пишет, что записал что-то про Крылова и Тарасова. — Он уже набирает ответ одним пальцем. — Пусть едет сюда и показывает.

Одеваемся мы как на пожар. Мои джинсы почему-то оказываются под рингом, одна кроссовка у раздевалки, вторая вообще неизвестно где. Марат находит её в ведре с бинтами и протягивает мне с таким серьёзным лицом, будто вручает медаль.

Денис приезжает через двадцать минут. Марат щёлкает рубильником, и под потолком с треском загораются прожекторы. Я зажмуриваюсь от света и только тут понимаю, что футболка на мне надета наизнанку и бирка торчит прямо под подбородком.

В дверях стоит худой парень в розовой кепке и с телефоном на палке. Я его узнаю. Это его я в первый день выгнала из кабинета вместе с камерой.