И тут в дверь стучат.

Не звонят, а стучат. Тихо, костяшками. Я знаю эти костяшки. Я сама сегодня заклеивала их динозаврами.

Я открываю, даже не посмотрев в глазок и не накинув цепочку.

Марат стоит на пороге мокрый насквозь. Вода течёт у него с волос, с носа, с подбородка, футболка снова прилипла к груди, а куртку он, кажется, так и не застегнул. Зонт, между прочим, до сих пор стоит у меня в прихожей. Динозавр на костяшках размок и держится на честном слове.

Я открываю рот, чтобы сказать что-нибудь. Что сейчас половина второго ночи. Что я его врач. Что мы договорились, что вс это неправильно.

И закусываю губу, потому что ни одно из этих слов не хочет выходить наружу.

Он смотрит на мою губу. Потом мне в глаза.

— Вера... — выдыхает он.

Больше он ничего не говорит. Просто шагает через порог, подхватывает меня так легко, будто я вешу не больше его спортивной сумки, и целует.

Глава 5

Никуда я, конечно, не уехал.

Вышел под дождь, дважды вызвал такси и дважды отменил, пока водитель не написал мне в чате что-то обидное. Заслужил, в общем-то.

Во дворе есть детская площадка, а на ней грибок. Я сажусь под него на лавочку для детсадовцев, и колени опять оказываются где-то возле ушей. Грибок мне тоже мал, и дождь с его краёв льёт мне прямо за шиворот.

Её окна я вычисляю сразу. Третий этаж, на кухне жёлтая занавеска, и за ней ещё горит свет.

Я ем мандарины Семёныча из кармана и складываю корки на лавочку аккуратной горкой, как он. К утру точно стану оранжевым.

«Это неправильно», — сказала она. А я сижу под грибком, мокрый, как бездомный кот, и не понимаю, что тут неправильного. Под чужими окнами я не сидел ни разу в жизни, даже ради Олеси из девятого «Б», из-за которой пошёл на бокс.

Минут через двадцать свет на кухне гаснет. В соседнем окне загорается и почти сразу гаснет тоже.

Спит, значит. Правильно делает, ей к восьми.

А встать и уехать у меня почему-то не получается.

Около часа ночи мимо проходит мужик в шлёпанцах на босу ногу, с таксой на поводке.

— Что, жена выгнала? — сочувственно спрашивает он.

— Хуже. Врач.

— Мне вот тоже пить запретили, — вздыхает мужик так, будто мы с ним из одного окопа. — Держись, братан.

Я смотрю им вслед, налево, на фонарь у соседнего подъезда, и фонарей становится два. Отворачиваюсь. Об этом я подумаю завтра.

В половине второго на кухне снова загорается свет.

Я смотрю на жёлтую занавеску и понимаю, что Вера тоже не спит. Что она стоит там, на той самой кухне, где несколько часов назад сидела у меня на коленях.

Вскакиваю я так резко, что бьюсь головой о грибок.

Через минуту я уже взлетаю на третий этаж через ступеньку. Звонить не буду, вдруг она всё-таки спит. Постучу тихо. Не услышит — значит, не судьба, и я уйду.

Наверное.

Стучу костяшками. Динозавр на пластыре совсем размок и держится на честном слове.

Она открывает сразу. Даже цепочку не накидывает.

На ней та самая футболка «Спокойно, я врач» и, кажется, больше ничего. Босая, волосы растрёпаны, на щеке розовый след от подушки. Она открывает рот, и я вижу, как она подбирает правильные слова. А потом закусывает губу.

Я собирался сказать ей много чего. Что два часа просидел под грибком. Что съел все мандарины Семёныча.

Получается только:

— Вера...

И я делаю то, что умею лучше всего. Сокращаю дистанцию.

Подхватываю её, она весит меньше моей спортивной сумки, и целую. Дверь закрываю ногой.

Она обхватывает меня руками и ногами сразу, вся, и целует в ответ так, будто это не она несколько часов назад упиралась мне в плечи. От неё пахнет зелёным яблоком. Губы мягкие и горячие, а ступни, которые я чувствую у себя на пояснице, ледяные.

Я делаю шаг и задеваю локтем зонт, мой подарок. Он падает, щёлкает кнопка, и с громким хлопком зонт раскрывается на всю прихожую.

Кот, который вышел посмотреть на шум, взлетает на вешалку и повисает на её куртке.

Вера смеётся мне в губы, я тоже. Мы стоим в её крошечной прихожей под раскрытым зонтом и ржём как ненормальные.

Потом она перестаёт смеяться. Тянет вверх мою мокрую футболку и говорит своим врачебным голосом, который сейчас дрожит:

— Мокрое на батарею.

Только выше моих плеч её руки не дотягиваются, и футболка застревает у меня на голове, пока я не догадываюсь нагнуться. Вера швыряет её в сторону кухни. До батареи футболка явно не долетает.

— А пневмония? — говорю я.

— С пневмонией разберёмся утром, — она берёт меня за ремень джинсов и тянет за собой.

Спальня у неё размером с мою раздевалку: узкая кровать, тумбочка, журналы на подоконнике. Свет я не включаю, хватает фонаря со двора. Я опускаю Веру на кровать, встаю коленом на матрас, и под коленом вдруг что-то щёлкает и начинает жужжать.

Жужжит неуверенно, с перебоями. Я нащупываю на простыне что-то резиновое и поднимаю к свету.

Вера издаёт звук, с которым, наверное, умирают от стыда, и пытается отобрать находку, но руки у меня длиннее.

Я смотрю на эту штуку. Потом на Веру. Она закрывает лицо ладонями, и даже в свете фонаря видно, как у неё горят уши.

И до меня доходит. Пока я сидел под грибком и ел мандарины, она здесь...

— Батарейка села, — глухо говорит она из-под ладоней. — Можешь ничего не говорить.

— Ещё бы она не села, — я выключаю эту штуку, убираю в тумбочку и задвигаю ящик. — Сегодня эта штука в запасе. На замену выходит основной состав.

Она смеётся сквозь пальцы. Я развожу её руки в стороны и целую её прямо в этот смех. Ни одна победа нокаутом не поднимала мне самооценку так, как эта севшая батарейка.

— Я о тебе думала, — шепчет она, когда я даю ей вдохнуть. Уже без смеха, очень серьёзно. — Весь вечер.

Я стягиваю с неё футболку. «Спокойно, я врач» улетает к журналам. Под ней обнаруживаются трусы с котиками. Розовыми.

Кружева я видел всякие, в том числе по цене подержанной машины. Но ни одни не добивали меня так, как эти котики.

— Ни слова про котиков, Барсуков, — предупреждает она.

— Даже не собирался. Котики отличные.

Она маленькая, ладонью я могу накрыть её рёбра почти целиком. На плече родинка, а на бедре свежий синяк, фиолетовый, с жёлтым краем. Об угол кушетки, догадываюсь я, той самой, на которой днём сидел.

Ноги у неё замёрзли, пока она стояла босиком на кухне. Я беру её ступни в ладони и грею.

— Ты что делаешь? — шепчет она.

— Лечу. Ноги ледяные, доктор, непорядок.

Потом целую щиколотку. Колено. Тот самый синяк. Живот, который вздрагивает у меня под губами. Она вцепляется пальцами мне в волосы, и я слышу, как она прерывисто выдыхает. От этого звука у меня в голове становится пусто и звонко, как после хорошего удара в челюсть.

Я поднимаюсь выше, целую её грудь, и она выгибается мне навстречу и шепчет что-то, чего я не разбираю. Жилка у неё на шее бьётся так же, как днём в кабинете, когда она стояла между моих колен с ручкой. Тогда я мог только смотреть. Теперь я прижимаюсь к ней губами и чувствую, как она частит.

Её маленькие ладони гуляют у меня по плечам, по спине, по груди и останавливаются на шраме под ключицей. Я накрываю её ладонь своей и переношу левее, на сердце.

Губы у неё шевелятся. Она считает. Эта женщина лежит подо мной в одних котиках и считает мой пульс.

— Сто двадцать, — шепчет она.

— Это много?

— Для покоя много. Для тебя сейчас в самый раз.

Котики куда-то исчезают. Мои мокрые джинсы сопротивляются дольше. Вера помогает, но пряжка ремня ей не поддаётся, и она ругается на неё шёпотом, совсем не по-медицински.

Весь свой вес я держу на локтях и не тороплюсь, будто держу в руках что-то, что можно разбить.

— Я не фарфоровая, Барсуков, — шепчет она мне в губы и впивается ногтями в спину.

Я склоняюсь, раскрываю её половые губы и провожу между ними языком. Вера вздрагивает и издаёт протяжный стон. Обхватываю губами её клитор и начинаю ритмично его посасывать, параллельно накрыв её грудь свои ладонями. Она стонет, извивается, руками сжимает простынь.