Чтобы хоть чем-то прикрыться, я говорю, что надо ещё раз посмотреть глаз, хотя смотреть на его глаз мне сейчас нужно меньше всего.

Я встаю, подхожу и беру его за подбородок, как днём. Он сидит, я стою, и наши лица наконец на одном уровне. Щетина колется под пальцами. От него пахнет дождём и совсем немного мандаринами.

Я веду пальцем влево, и левый глаз снова не доходит до угла. Над бровью у него маленький белый шрам, днём я его почему-то не заметила.

— А это откуда? — я касаюсь шрама большим пальцем.

— Первый бой. Подвал, мне девятнадцать, на полу лужа, — он чуть улыбается. — Вот тогда я правда поскользнулся.

Я смеюсь, и он тоже, и смех как-то сам собой заканчивается, а моя рука остаётся там, где была. У него на лице.

Надо убрать руку. Отойти к раковине, сполоснуть кружки, сказать что-нибудь.

Не успеваю.

Марат перехватывает моё запястье и, не отводя от меня глаз, целует ладонь. Прямо в синее пятно от ручки. А потом встаёт.

Табуретка с грохотом отъезжает, Йод с мявом слетает на пол, и мне приходится задрать голову, потому что передо мной уже не пациент на табуретке, а два метра горячего мужика без футболки. Он берёт меня за подбородок, точно так же, как я его днём. Только не для того, чтобы проверить глаза.

— Ты весь вечер на меня смотришь, — говорит он тихо, и это первое «ты» за весь день. — Теперь моя очередь.

И целует меня. Не спрашивая и не оставляя мне ни секунды на «нельзя». Твёрдо, глубоко, так, будто имеет на это полное право. И самое ужасное, что я с ним полностью согласна.

Глава 4

Его ладонь соскальзывает с моего подбородка на затылок, пальцы зарываются в волосы, и он притягивает меня ещё ближе, так, что, между нами, не остаётся ни сантиметра. Целует медленно и глубоко, будто весь день только об этом и думал.

И меня ведёт.

По всему телу, от затылка, где лежит его рука, до кончиков пальцев на ногах, прокатывается горячая волна удовольствия, такая сильная, что у меня подгибаются колени. А внизу живота в одну секунду скручивается тугая пружина, и дышать становится трудно. Я цепляюсь за его плечи, гладкие, горячие, ещё влажные после дождя. Щетина колет мне подбородок, от него пахнет мандаринами и моим чаем, и я чувствую под ладонями, как тяжело он дышит.

Не отрываясь от меня, он подтягивает ногой отъехавшую табуретку, садится и тянет меня за собой. Я и сама не замечаю, как оказываюсь у него на коленях. Табуретка, которая и так весь вечер молилась, жалобно скрипит. Локтем он задевает кружку, чай растекается по клеёнке, но мы делаем вид, что не замечаем этого.

Ладонью он медленно ведёт по моей спине. По позвоночнику, через тонкую футболку, вниз, до самой поясницы. Там он останавливается, и пружина внутри затягивается ещё туже. Я слышу, как тихо выдыхаю ему в губы, и сама не узнаю этот звук.

Ещё секунда, и я перестану соображать.

Эта мысль меня и спасает. Я упираюсь ладонями ему в плечи. Не отталкиваю, на это у меня просто нет сил. Упираюсь и держу.

Он замирает.

Я отстраняюсь. Совсем немного, на ладонь, но даже это даётся мне так, будто я отдираю пластырь от собственной кожи.

— Это неправильно, — говорю я, и голос у меня совершенно чужой. — Я твой врач. Сегодня я тебя не допустила, а сейчас сижу у тебя на коленях. Завтра я не смогу смотреть тебе в глаза. Ни в правый, ни в левый.

Он тяжело сглатывает, так что дёргается кадык. Смотрит на меня долго, тёмными глазами, и я вижу, чего ему стоит не притянуть меня обратно. Ладонь у меня на пояснице горячая и не отпускает.

А потом отпускает.

Я слезаю с его колен, ноги держат плохо. Марат встаёт, медленно и тяжело, как после трудного раунда. Спорить он не пытается и уговаривать тоже.

— Сегодня решаешь ты, — говорит он хрипло. — Но имей в виду, я не передумал.

Он снимает с батареи свою футболку, ещё влажную, и натягивает прямо так. В прихожей обувается, снова задевает головой вешалку и в этот раз даже не морщится. Йод провожает его до двери, как родного.

Дверь за ним закрывается тихо, почти бесшумно, и от этой тишины мне хочется выть.

Я стою посреди кухни, наверное, минут десять. Просто стою и смотрю на лужицу чая на клеёнке. Губы горят. Затылок горит там, где лежала его рука, и поясница тоже. Вообще всё горит, как при температуре под сорок, и как врач я точно знаю, что жаропонижающее тут не поможет.

Пельмени я всё-таки ем. Условно. Они давно остыли и слиплись в один большой пельмень, и я ковыряю его вилкой, глядя на табуретку, на которой он сидел. Положить в рот, прожевать, проглотить. Вкуса нет. Зато есть его ладонь, медленно скользящая по моему позвоночнику вниз, и это воспоминание такое живое, что вилка замирает на полпути ко рту.

Соболева, ты взрослая женщина. Врач. У тебя завтра приём с восьми. Иди в душ и ложись спать.

В душе я стою под горячей водой, пока кожа не начинает краснеть. Гель у меня с зелёным яблоком, но мне всё равно кажется, что я пахну им — дождём и мандаринами. Я намыливаю грудь и вздрагиваю. Грудь тяжёлая, болезненно чувствительная, соски твёрдые, и тело совершенно не собирается делать вид, что ничего не было.

Я делаю воду холоднее. Не помогает. Делаю ещё холоднее и визжу так, что Йод заглядывает в ванную и уходит, махнув хвостом с презрением.

В спальне я забираюсь под одеяло, выключаю свет и честно пытаюсь уснуть. Минуты три.

Потом открываю тумбочку.

Вибратор живёт у меня под стопкой журналов по спортивной медицине. Его подарила мне на тридцатилетие подруга Ленка, с открыткой«Чтобы ты совсем не одичала со своими бойцами». Пользуюсь я им примерно так же часто, как абонементом в бассейн, то есть почти никогда.

Я нажимаю кнопку, он жужжит неуверенно, с перебоями. Батарейка почти села. Ну, конечно. У меня сегодня вообще всё садится: аккумулятор, батарейки, сила воли.

Закрываю глаза, стягиваю нижнее бельё и расставляю широко ноги, пальцами провожу по своим половым губам. Они набухли от возбуждения. И всё, что я весь вечер запрещала себе думать, приходит само.

Его ладонь у меня на затылке. Его «теперь моя очередь». Большой палец, медленно ведущий по косточке на запястье. Я представляю, что было бы, если бы я не упёрлась ему в плечи. Его губы у меня на шее. Его рука, которая на кухне так и осталась на пояснице, а теперь не останавливается. Его тяжёлое дыхание у самого уха. Подставляю вибратор к пылающиму клитору и, позволяю себе немного расслабиться, ощущая как внизу живота начинает закручиваться пружина, а из киски вытекает смазка.

В темноте тихо жужжит, и я изо всех сил делаю вид, что это не пластмасса, а он, горячий и огромный, с дурацким динозавром на костяшках.

Пружина затягивается всё туже. Я выгибаюсь на простыне, комкаю её в кулаке и перестаю думать вообще. Остаётся только хриплое «Вера», которое я придумываю себе сама, и моё сбитое дыхание. А потом пружина срывается, и меня накрывает так, что я утыкаюсь лицом в подушку, чтобы соседи за стенкой не узнали лишнего.

Я лежу и смотрю в потолок. Сердце колотится так, что пульс можно считать без часов.

И ничего не прошло. Стало только хуже. Тело получило подделку вместо оригинала и, кажется, на меня обиделось.

Мне тридцать, а замуж я так и не вышла. Был Игорь, хирург, четыре года «давай не будем торопиться», а потом он, не торопясь, женился на операционной сестре. А два года назад я под давлением подписала допуск одному парню, и его унесли из клетки на носилках. После этого я и вовсе перестала кого-то к себе подпускать. Работа, Йод и вот эта штука в тумбочке. Так было спокойнее.

А сегодня ко мне пришёл огромный мокрый мужик с закрытым зонтом, и всё моё «правильно» затрещало по швам.

Я ворочаюсь. Подушка горячая, одеяло тяжёлое, простыня сбилась в ком. Ложусь на один бок, на другой, на живот. Дважды спихиваю с ног Йода, и он уходит спать в раковину с видом оскорблённого монарха.

В половине второго я сдаюсь. Натягиваю футболку «Спокойно, я врач», которая сейчас звучит как издёвка, и иду на кухню пить воду. Пью прямо из кувшина с фильтром, как в общаге, и смотрю на табуретку. На клеёнке так и засохло липкое пятно от его чая. Я его не вытерла.