— Мам, сядь.

Она не садится. Когда я так говорю, она никогда не садится, а хватается что-нибудь мешать. Вот и сейчас встаёт к плите и мешает мёд в сотейнике, а я сижу на табуретке, на которой сидел в первом классе, и рассказываю.

Про глаз. Про четыре месяца. Про врача, которая меня не допустила, и про Тарасова с его конвертом. Про то, что пояса в этом году не будет. А значит, и бани тоже.

Мама дослушивает до конца, выключает газ, снимает с плеча полотенце и со всей силы лупит меня им по голове.

— Четыре месяца! — говорит она. — Четыре месяца ты мне врал, что у тебя насморк!

— Мам, я же про баню...

— Да при чём тут баня?! — она лупит меня ещё раз, уже слабее. — Марат, я над этой баней смеялась, потому что ты в двенадцать лет был такой серьёзный, что без смеха на тебя смотреть было нельзя. Не нужна мне баня. Мне нужно, чтобы ты меня через двадцать лет узнавал. Ты это понимаешь своей битой головой или нет?

Я встаю и обнимаю её прямо с полотенцем и с мукой на щеке. Она маленькая, мне по грудь, и пахнет мёдом, как в детстве. Четыре месяца у меня на плечах лежал мешок с цементом, а сейчас его просто взяли и сняли.

— А врачиха эта твоя, — говорит мама мне в рубашку. — Она какая?

— Маленькая, строгая и лучшая из всех, кого я знаю.

— Худая небось, — вздыхает мама. — Приводи. Откормлю.

С собой она даёт мне банку чак-чака, завязанную пакетом. «Для врачихи», — говорит она строго, как будто я собирался съесть его сам. А я, конечно, собирался.

Пресс-конференцию лига устраивает в конференц-зале гостиницы рядом с ареной. На сцене длинный стол, бутылки с водой, микрофоны, а за спиной огромный экран с нашими с Кувалдой рожами и надписью «БАРС против КУВАЛДЫ». В зале журналисты, блогеры с кольцевыми лампами и ребята из спортивных пабликов. Денис сидит сбоку за ноутбуком, на котором держится вся трансляция, и даже не смотрит в мою сторону. Кепку он сегодня надел козырьком назад, как человек, который собрался на дело.

Крылов в новом костюме сияет. Рядом Сомов, серый и уставший, как будто не спал неделю. Тарасов сидит в первом ряду и таскает с фуршетного стола канапе, по три штуки за раз. Малыш, которого поставили в соглавный бой, развалился во втором ряду и пьёт свою единственную за день чашку кофе так, будто это последняя чашка в его жизни.

Веру я замечаю сразу, хотя она сидит в самом последнем ряду, у стены. Она в платье. Тёмно-зелёном, с узкими рукавами, и я первый раз вижу её в платье и на секунду забываю, зачем я вообще сюда пришёл. На меня она не смотрит. Сидит, сцепив пальцы на коленях, с таким лицом, будто ей сейчас зачитают приговор.

Ещё бы. Это я подписался в записке «допущенный». Идиот.

— Друзья! — Крылов встаёт, и голос у него медовый. — Через две недели вы увидите бой года! Барс против Кувалды, пояс, прямой эфир...

Кувалда наклоняется к своему микрофону. Он такой же здоровый, как я, только лысый, с поломанными ушами, и смотрит на меня так, будто уже прикидывает, куда положит.

— Барса я уложу во втором раунде, — лениво говорит он. — Пусть заранее ляжет поудобнее.

Зал смеётся. Во втором раунде. Слово в слово, как Крылов на той записи. Я смотрю на Крылова, а он улыбается и кивает, будто так и задумано. Хотя почему «будто».

— Барс, тебе слово!

Я пододвигаю к себе микрофон. Зал затихает, как раздевалка перед выходом в клетку.

— Боя не будет, — говорю я.

Секунду никто ничего не понимает. Потом вспышки начинают щёлкать так, что в глазах рябит, кто-то роняет телефон, а Кувалда поворачивается ко мне и приподнимает бровь.

— У меня парез отводящего нерва, — говорю я, и голос у меня, как ни странно, не дрожит. — Когда я смотрю налево, я вижу вас всех по два раза. Четыре месяца я это скрывал. Три дня назад меня не допустила к бою врач лиги Вера Николаевна Соболева. Единственный врач, который за пять лет догадался попросить меня посмотреть налево. За это её отстранили. А вчера мне подписали допуск за пять минут. И за конверт.

— Марат шутит! — Крылов вскакивает и улыбается, а глаза у него бегают. — Денис, выключай эфир! Технический перерыв!

— Не могу, Вадим Петрович, — говорит Денис, не поднимая головы от ноутбука. — У нас прямой эфир, нас вся страна смотрит.

И нажимает пробел.

На огромном экране у нас за спиной вместо наших рож появляется кактус в кружке с отбитой ручкой. Потом стол. Потом Крылов с конвертом. И на весь зал, через все колонки, его довольный голос:

«Держи, Олежа. Как договаривались».

Тарасов в первом ряду замирает с канапе у рта.

«Кувалда уложит его во втором раунде, зал будет орать, а на реванше соберём ещё больше».

Кувалда медленно поворачивает голову и смотрит на Крылова. Очень медленно. Я бы на месте Крылова уже бежал.

«Отстранённая докторша, которая спит с пациентом...»

Я смотрю в последний ряд. Вера больше не сидит, сцепив пальцы. Она стоит у стены, выпрямив спину, и смотрит прямо на сцену, не опуская глаз. И я, честное слово, никогда в жизни ничем так не гордился.

Крылов бросается к ноутбуку. Малыш встаёт у Дениса за спиной, просто встаёт, с чашкой кофе в руке, и Крылов как-то сразу передумывает. Тарасов бочком пробирается к боковому выходу, роняя канапе, но камеры ведут его до самой двери. Сомов поднимается, белый как стена, и говорит в микрофон, что пресс-конференция окончена, а дальше с этим будет разбираться федерация. Журналисты облепляют Крылова так, что его самого уже не видно, видно только лысину Сомова, который пытается его оттуда вытащить.

Кувалда встаёт, обходит стол и останавливается напротив меня. Протягивает руку, широкую, как лопата.

— Я с одноглазым драться не буду, — говорит он. — Меня потом пацаны засмеют. Вылечишься — жду. По-честному.

Я жму его руку и спрыгиваю со сцены.

Иду через весь зал, через журналистов и камеры. Кто-то суёт мне в лицо микрофон, я вежливо отодвигаю его ладонью. Вера стоит у стены в своём зелёном платье, и губы у неё дрожат.

— Ты подписался «допущенный», — говорит она. — Я весь день думала, что ты пойдёшь драться. Я чуть с ума не сошла, Барсуков.

— Так я и есть допущенный. Тарасов же подписал. Просто я этим допуском не воспользуюсь.

— Какой же ты дурак.

— Мама сегодня утром то же самое сказала.

И я целую её. Прямо там, у стены, при всех камерах, в прямом эфире на всю страну. Вспышки щёлкают так, что светло даже с закрытыми глазами. Пусть фотографируют.

Из зала мы сбегаем через служебный ход, мимо кухни, где что-то жарят на весь коридор, и влетаем в грузовой лифт. Двери закрываются, и я прижимаю Веру к стенке, обитой железом. На спине у платья молния, и под моими пальцами она ползёт вниз как-то сама. Вера охает мне в губы, цепляется за мою рубашку и отрывает пуговицу, и та звякает об железный пол. Подол ползёт вверх по её бедру, Вера закидывает ногу мне на пояс, и я напрочь забываю, что лифт грузовой, медленный и в углу у него висит камера.

На втором этаже лифт останавливается, и двери разъезжаются. За ними стоит повар в белом колпаке, с огромной кастрюлей в руках.

Мы смотрим на него. Он смотрит на нас. На расстёгнутое платье, на мою рубашку без пуговицы.

— Заходите, — говорю я.

Повар секунду думает, потом заходит и встаёт к нам спиной. Весь путь до первого этажа он держит кастрюлю и деликатно смотрит в потолок, а Вера утыкается мне в грудь и трясётся от беззвучного смеха.

— Поехали домой, Барсуков, — шепчет она, когда повар выходит со своей кастрюлей. — Я тебя наконец, как следует осмотрю.

Глава 10

Осматриваю я его до самого утра. Тщательно, по всем правилам, с перерывами на чай и мамин чак-чак, который оказывается таким вкусным, что к рассвету в банке остаются одни крошки.

Через неделю всё, что казалось концом света, умещается в несколько новостей. Сомов звонит мне в понедельник в восемь утра и таким голосом, будто сам не спал с пресс-конференции, просит вернуться на работу. Тарасова лига выгоняет, и федерация уже разбирается с его лицензией. Крыловым занимаются люди без чувства юмора и в форме. А Денис теперь возглавляет медиаотдел и по такому случаю купил себе вторую кепку. Тоже розовую.