Смотрю на свои руки, на синее пятно от ручки на среднем пальце. Этими самыми руками я сегодня держала за подбородок мужика, у которого шея шире моей талии, и до сих пор чувствую ладонью его щетину.

Так, Соболева. Ты врач. Успокойся.

Вот только бои Барсукова я за неделю пересмотрела все, а в клетке он без футболки, так что сегодня футболка на нём ничуть не помогала.

Ставлю себе диагноз: тахикардия, покраснение лица, рассеянность. Анамнез: полчаса с бойцом на расстоянии вытянутой ручки плюс севший аккумулятор. Прогноз сомнительный.

Днём я держалась хорошо, но когда он, уходя, обернулся ко мне всем корпусом, у меня внутри всё сжалось. Я слишком хорошо знаю, чем такое заканчивается.

Только легче от этого не становится. Мне его жалко, вот что самое противное. Не Барса с афиши, а того мужика, который сегодня смотрел на две двери и молчал.

Телефон вибрирует на столе. Номер незнакомый.

— Вера Николаевна? Добрый вечер. Вадим Крылов, промоутер лиги, — голос мягкий, как у продавца пылесосов, который уже разулся у тебя в прихожей. — Не разбудил?

— Пока нет.

— Это отлично, — он смеётся так, будто мы старые друзья. — Я на минутку, хотел лично сказать спасибо. Вы так внимательно отнеслись к нашим бойцам, к Марату особенно.

— Я отнеслась к ним по регламенту. Это моя работа.

— Вот! А работа у вас тяжёлая, и платят за неё, я знаю, копейки, — голос становится ещё мягче. — Лига ценит таких специалистов и умеет быть благодарной. Хороший отель, море, всё за наш счёт. Вы когда последний раз были на море, Вера Николаевна?

— Что вам нужно, Вадим?

— Да ничего особенного. Посмотрите Марата ещё раз, свежим взглядом, без спешки. Мало ли, человек перенервничал, не выспался...

— Я его уже посмотрела. И если вы сейчас договорите про море, завтра утром я напишу в федерацию, и благодарить вы будете уже их.

Голос у него остаётся таким же мягким, а вот слова становятся другими.

— Зачем же так резко? Вы у нас человек новый, на испытательном сроке, если я не путаю. Коллектив, репутация... Всякое бывает. Обидно было бы всё это потерять из-за одной подписи.

— Вы мне сейчас угрожаете?

— Что вы, я вас берегу. Подумайте до завтра.

— Я тридцать лет живу в этой стране, Вадим, и такие вещи понимаю с первого слова. Спокойной ночи.

Я сбрасываю звонок и кладу телефон экраном вниз, будто он может укусить. Руки, оказывается, трясутся. Мне страшно и противно одновременно, и я даже не знаю, чего больше.

В ту же секунду пельмени решают сбежать из кастрюли. Пена шипит на плите, Йод с осуждением смотрит из раковины, а я стою с половником и чувствую себя так, будто мне сунули в карман чужие грязные деньги.

Значит, вот как они решили: сначала Барсуков с улыбкой, потом Крылов с благодарностью. Командная работа.

В дверь звонят.

В глазке маячит фигура под два метра, мокрая насквозь, с огромным чёрным зонтом в руке. Закрытым.

Я открываю дверь на цепочку.

— Кто вам дал мой адрес?

— Катя. За два билета на титульник, — он даже не пытается сделать виноватое лицо. — Не ругайте её, она сопротивлялась секунд тридцать. Для нашей лиги это почти подвиг.

С его волос капает. Капля бежит по виску, по шее и пропадает под воротом футболки, которая прилипла к груди так, что по ней можно сдавать анатомию. Я слежу за этой каплей и поднимаю глаза слишком поздно. Он, конечно же замечает мой взгляд.

— У вас зонт в руке, — говорю я. — Им, если что, можно пользоваться.

— Это не мой, это ваш, — он протягивает его через цепочку. Новый, тяжёлый, с деревянной ручкой. — Ваш погиб смертью храбрых, я видел. А этот я не открывал. Неудобно дарить мокрый.

— Вас Крылов прислал? — голос у меня, к счастью, не дрожит. — Деньги я не взяла, и вы решили зайти с козырей?

Улыбка с него слетает сразу, будто выключили.

— Какие ещё деньги? Он что, вам звонил?

Я смотрю на него и понимаю, что он правда не знал. Враньё я вижу на кушетке каждый день, а этот не врёт.

— Вот же гнида, — тихо говорит он и бьёт кулаком в дверной косяк. Не сильно, по его меркам. По моим косяк вздрагивает вместе со мной. — Я его ни о чём не просил. Я сам приехал. На такси, как вы велели.

— Косяк, между прочим, тоже мой. Зачем вы приехали?

— Спросить. Только честно, без вашего «гадать не буду», — он замолкает, и вдруг становится видно, что ему не тридцать с хвостиком, а лет двенадцать и он стоит под дверью у директора. — Это пройдёт?

Я снимаю цепочку.

В мою прихожую он не помещается. Задевает головой вешалку, плечом зеркало, и моя куртка падает ему на ботинки. Йод выходит посмотреть, кто тут такой большой, обнюхивает мокрую штанину и садится рядом с видом охранника.

— Мокрое на батарею, — говорю я самым строгим голосом, какой у меня есть. — Я вас не для того не допустила, чтобы вы слегли с пневмонией.

Он стягивает футболку через голову одним движением, и это моя самая непрофессиональная ошибка за день.

Полуголых мужчин я вижу каждый день. На работе, под лампой, с картой в руках. А тут мой коридор, мой кот, и посреди всего этого стоит он, широкий и мокрый, и капли бегут у него с плеч по груди и ниже, по тем самым кубикам. Я сую ему полотенце в цветочек и очень внимательно смотрю на вешалку.

Он вытирает голову так, будто дерётся с полотенцем, и волосы торчат во все стороны. Потом его взгляд медленно, без всякого стеснения проходит по моим голым коленкам, по шортам, по футболке и только потом возвращается к лицу.

— Проходите на кухню, — говорю я. — И руку покажите.

На кухне он садится на мою табуретку, и табуретка, кажется, начинает молиться. Я раскладываю аптечку, сажусь напротив и беру его руку в свои.

Рука тяжёлая и горячая, несмотря на дождь. Костяшки сбиты, кожа на них грубая. Мои ладони рядом с ней кажутся детскими. Я лью перекись, и она шипит в ссадинах.

Он не морщится. Он смотрит не на руку, а на меня. Я чувствую этот взгляд кожей и не поднимаю глаз. Если подниму, лечить его дальше будет очень сложно.

— Может пройти, — говорю я его костяшкам, так легче. — Часто такое проходит само, за несколько месяцев. Бывает, что не проходит, тогда лечат, иногда оперируют. Но за три недели оно не пройдёт, Марат. В этом я почти уверена.

Я впервые называю его по имени. Он это тоже замечает и переворачивает руку, так что теперь уже не я держу его, а он меня. Большой палец медленно ведёт по косточке на моём запястье. Я делаю вид, что так и надо.

— Если я не выйду, пояс отдадут Кувалде без боя, — говорит он, глядя на магниты на холодильнике. — Про меня через год никто не вспомнит. А мама так и останется в своей хрущёвке.

Говорит ровно, без нытья, и от этого почему-то хуже.

Я забираю руку, чтобы заклеить ему костяшки. Пластыри у меня, как назло, детские, с динозаврами, других нет. И вот огромный полуголый боец сидит на моей кухне с зелёным тираннозавром на кулаке и смотрит на него так, будто его только что лишили пояса.

— Это месть за косяк? — спрашивает он.

— Других нет. Динозавры, между прочим, тоже были чемпионами. Пока не вымерли.

Он смеётся. По-настоящему, впервые за весь день, и у меня внутри от этого смеха становится тепло и почему-то тревожно.

— Чай будете? — спрашиваю я, чтобы хоть чем-то занять руки.

— Буду. Если он у вас не детский, с динозаврами.

Я ставлю чайник и достаю две кружки. Когда я отдаю ему кружку, он берёт её так, что накрывает мои пальцы своими, и не торопится отпускать. Я отдёргиваю руку, чай плещет ему на джинсы, а он даже не дёргается. Только смотрит на меня поверх кружки, долго и спокойно, как днём смотрела на него я.

Мы пьём чай молча. Дождь стучит по подоконнику, за стенкой у соседей бубнит телевизор, Йод перебирается к Марату на колени и устраивается там как дома. Предатель.

Я стараюсь смотреть в кружку. Получается плохо. Взгляд сам съезжает на его плечо, на шрам под ключицей, на то, как от дыхания двигается живот, и я каждый раз возвращаю его обратно. Один раз Марат ловит меня на этом и улыбается краешком губ. Ничего не говорит, просто улыбается, и от этого ещё хуже.