Семёныч чистит мандарин так, будто разминирует его: медленно, двумя пальцами, не дыша. Это уже третий за полчаса. Корки он складывает мне на колено, потому что урны в коридоре нет, а я, по его мнению, всё равно сижу без дела.

С тех пор как Семёнычу строго-настрого запретили курить, он глушит тягу цитрусовыми. Жрёт их просто ящиками. В нашем зале мандаринами теперь воняет всё: маты, потные груши, раздевалка, даже грёбаный душ. Пацаны уже делают ставки, когда тренер окончательно порыжеет и его можно будет вешать на новогоднюю ёлку.

— Не дёргайся, — говорит он, не отрываясь от мандарина.

— Это не я, это стул, — огрызаюсь я. — Его собирали для гномов. Он прямо сейчас пытается решить, треснет под моей жопой или ещё поживёт.

Стулья тут и правда крошечные. Клиника спортивной медицины, где лига проводит медосмотры, стоит на окраине между автомойкой и шиномонтажом, и, судя по мебели, раньше здесь был детский сад. В конце коридора до сих пор висит плакат с зайцем, который моет лапы.

Через три недели я дерусь за пояс с Кувалдой.

Пять лет я к этому шёл. Подвалы, где с потолка капает прямо в клетку, турниры в спортзалах техникумов, гонорары, которых хватало на кроссовки и шаурму. Теперь всё по-взрослому: пояс, контракт, прямой эфир. И гонорар такой, что мама наконец переедет из своей хрущёвки в дом с баней, о котором мечтает, сколько я себя помню.

Осталась ерунда — подпись врача лиги.

Аркадич, который смотрел меня все эти годы, подписывал допуск минут за пять. Спрашивал, как спина, слушал сердце, ворчал про давление и отпускал с миром. Хороший мужик. Любил бокс, коньяк и чтобы никто его не задерживал.

Дверь кабинета распахивается, и в коридор вываливается Рома Малыш. Малыш у нас тяжеловес: борода лопатой, шея шире моей головы, и на этой шее набиты голуби. Сейчас он красный, как после парилки, и сжимает в кулаке бумажку так, будто хочет её задушить.

— Нет, ты прикинь, — говорит он мне, даже не поздоровавшись. — Давление ей, блядь, моё не нравится! У меня всю жизнь такое давление, я с ним родился!

— И что она тебе выписала? — спрашивает Семёныч.

— Кардиолога, анализы, монитор какой-то на сутки, — Малыш трясёт бумажкой. — Я ей говорю: я нормальный, просто кофе выпил. А она мне: «Три кофе, судя по вашему пульсу». Откуда она знает, что три?!

Он уходит по коридору, громко сообщая зайцу на плакате всё, что думает о новой медицине.

— Аркадич на пенсии, — Семёныч наконец отправляет дольку в рот. — Теперь новенькая сидит. С утра троих завернула.

— Троих из скольких?

— Из четверых. Четвёртый — массажист, он просто спросить зашёл.

Я ухмыляюсь. Меня заворачивать не за что. Я здоров как конь, кросс пробегаю быстрее всех в зале, а последний бой закончил нокаутом во втором раунде. То, что в первом я сам на пару секунд прилёг на канвас, никого не касается. Встал же. Встал и вырубил.

— Барс! Барс, сюда глянь!

Голос раздаётся слева. Я разворачиваюсь на него всем корпусом, и Семёныч смотрит на меня с подозрением.

— Шею, что ли, продуло?

— Спал на сквозняке.

Это Денис из медиаотдела лиги, пацан в розовой кепке, с телефоном на стабилизаторе. Всю неделю он снимает «контент»: как я бегаю, как я ем гречку, как я смотрю вдаль с серьёзным лицом. Вдаль — обязательно вправо, потому что левый ракурс у меня, по мнению Дениса, «менее брутальный». Я не спорю. Мне так даже удобнее.

— Сейчас твоя очередь? — Денис наводит на меня камеру. — Давай сниму, как ты заходишь. Типа последний шаг до титульника. Подписчики сожрут.

— Снимай. Только слева не заходи, сам же говорил, что слева я не брутальный.

Из кабинета выглядывает Катя, администратор, с планшетом наперевес.

— Барсуков!

Семёныч смотрит на часы и морщится.

— У меня мелкие в шесть, — говорит он и ссыпает оставшиеся мандарины мне в карман куртки. — Позвонишь, как выйдешь. И не выделывайся там.

— Когда это я выделывался?

— Всегда, Марат. Ты даже в очереди за шаурмой выделываешься.

Я захожу. Денис просачивается следом.

Кабинет тесный, залитый резким белым светом. Заляпанная кушетка, весы, дурацкая таблица с буквами, на подоконнике — грустный кактус в кружке с отбитой ручкой. В воздухе стоит дикий коктейль из запаха спирта и… булочек с корицей?

За столом сидит женщина в тёмно-синем медицинском костюме с логотипом лиги. Тёмное каре, серые глаза, на столе ноутбук и надкусанная булочка на салфетке. Маленькая. Если встанет, будет мне примерно по плечо.

И она на меня смотрит. Не так, как обычно смотрят женщины, — на плечи, на руки, на лицо. Она смотрит, как я иду. Как ставлю ногу, как держу голову. Так смотрит Семёныч, когда ищет, куда меня пробить.

На экране её ноутбука стоит на паузе видео. Я узнаю себя: клетка, свет, мой последний бой.

— Выключите камеру и выйдите, — говорит она Денису.

— Я от лиги, — Денис тычет пальцем в свой бейдж. — Мы для соцсетей, буквально на минутку...

— Это медицинский осмотр, а не реалити-шоу. Минутку можете снять в коридоре, там заяц очень выразительный.

Денис смотрит на меня, я пожимаю плечами, и он выходит. Мне это даже нравится. С характером. С такими интереснее.

— Барсуков Марат Ринатович? — она сверяется с картой.

— Для вас можно просто Марат. Для журналистов я Барс, для мамы Маратик, но это строго между нами.

— Соболева Вера Николаевна, врач лиги. Садитесь на кушетку. С сегодняшнего дня ваш допуск подписываю я.

Я сажусь. Простыня подо мной хрустит, как фантик, а кушетка такая низкая, что колени оказываются где-то возле ушей.

— А Аркадич где? Он меня пятый год смотрит.

— Борис Аркадьевич на пенсии. И, судя по вашей карте, смотрел он вас не очень внимательно.

Она листает мою папку: анализы, кардиограмма, МРТ полугодовой давности. Когда она тянется за очередной бумажкой, костюм натягивается на груди, и я честно признаю, что Аркадич проигрывает ей по всем статьям.

Давай, Вера Николаевна, бери ручку. Я тебе в ответ тоже распишусь. На перчатке, внукам покажешь.

Она не берёт ручку. Она разворачивает ко мне ноутбук.

— Первый раунд, — говорит она и нажимает пробел.

На экране я пропускаю левый боковой и падаю. Соперник прыгает сверху добивать, судья нависает над нами, готовый остановить бой, но я успеваю закрыться, выкрутиться и встать. Хорошо встаю, красиво, зал ревёт.

— Нокдаун, — произносит Вера Николаевна таким тоном, будто ставит диагноз.

— Поскользнулся. Там перед боем канвас намыли какой-то дрянью, пол-лиги потом жаловалось.

— На чужом кулаке вы поскользнулись.

Я смеюсь, а вот она нет.

— Дальше смотрите, — она перематывает на второй раунд. — Вот. И вот. И здесь. Вы весь раунд держите голову повёрнутой. Соперник заходит слева, а вы разворачиваетесь к нему всем корпусом.

— Это тактика. Мы с тренером специально так строили бой.

— Раньше у вас такой тактики не было. Я посмотрела ваши бои за три года.

— Все? — я поднимаю бровь. — Фанатка?

— Работа. Про каждого, кто сегодня сидел на этой кушетке, я знаю больше, чем его мама. До этого боя вы работали головой нормально, как все люди.

Внутри у меня неприятно ёкает, но лицо я держу. Лицо я умею держать лучше всего на свете, за это меня и любит телевидение.

— Встаньте. Пятки вместе, глаза закройте.

Я встаю, закрываю глаза и стою как памятник. Она просит достать пальцем до носа, сначала правой рукой, потом левой, и я попадаю так точно, что хочется поклониться.

— Могу ещё на одной ноге с закрытыми глазами, — предлагаю я. — И сальто, если надо.

— Сальто не надо. Садитесь.

Простыня снова хрустит. Вера Николаевна берёт со стола ручку, обычную синюю, с погрызенным колпачком, и встаёт прямо между моих колен, потому что по-другому ей до моего лица не дотянуться.

Близко. Так близко, что я вижу, как у неё на шее бьётся жилка, и чувствую запах. Колени сами хотят сойтись, чтобы проверить, как она отреагирует, и держу я их на месте только потому, что у неё в руке ручка, а у меня есть подозрение, что пользоваться ею она умеет не только для письма.