Вхожу двумя пальцами в неё, нахожу ту самую эрогенную точку на входе и начинаю массировать, параллельно работая языком. Чувству, что она уже на пределе и останавливаюсь.

Беру её под бёдра, пододвигаю к себе ближе и провожу головкой члена по её киске, а затем вхожу.

Когда мы наконец становимся одним целым, она выдыхает моё имя, и у меня темнеет в глазах. В обоих, между прочим.

Дальше я ничего не считаю и ни о чём не думаю. Есть только она. Её дыхание у меня на шее, горячее и сбитое. Её пальцы, которые то цепляются за мои плечи, то сползают по спине вниз. Её колени у меня на боках. Узкая кровать скрипит так, что снизу начинают стучать по батарее. Вера утыкается мне в плечо и смеётся, я ловлю этот смех губами, и через минуту ей уже совсем не до смеха.

Я смотрю на неё и не могу насмотреться. На закушенную губу. На то, как она запрокидывает голову. Днём она изучала меня. Теперь моя очередь.

А потом она вся выгибается подо мной, сжимает меня коленями и зовёт меня по имени. Не «Барсуков» и не «пациент». Марат. Громко. Боюсь, теперь его знает и соседка снизу. Её дрожь проходит через меня насквозь, и меня накрывает следом. Я утыкаюсь лицом ей в волосы, в это её зелёное яблоко, и долго не могу отдышаться, хотя после пяти раундов дышу ровно.

Потом мы лежим. Места на этой кровати для двоих нет в принципе, поэтому Вера лежит почти на мне, щекой у меня на груди. Рука у меня затекла, но я скорее дам её отрезать, чем пошевелюсь.

— Девяносто, — бормочет она. — Восемьдесят пять. Ты успокаиваешься быстрее меня. Это нечестно.

Через минуту приходит кот. Оглядывает мои джинсы на полу и котиков, которые непонятно как оказались на люстре, запрыгивает на кровать и укладывается мне на ноги, будто так и надо.

— Тот парень, — вдруг говорит Вера в темноту, когда я уже думаю, что она уснула. — Два года назад. Лёша, двадцать три года. На меня давили, и я подписала. Во втором раунде его унесли из клетки на носилках.

Я молчу. Что тут скажешь? «Ты не виновата»? Она это себе сто раз говорила, и, судя по голосу, не помогло. Я просто прижимаю её крепче и упираюсь подбородком ей в макушку.

— Значит, сегодня ты меня от этого отводила, — говорю я наконец. — А я на тебя орал.

— Ты не орал. Ты громко разговаривал.

Она смеётся сквозь слёзы, и я тоже.

— Мне страшно, Вер, — говорю я потом и сам удивляюсь, как легко это говорится в темноте. — Не Кувалды. Того, что глаз не пройдёт.

Она поднимает голову и кладёт ладонь мне на щёку, как днём, когда проверяла глаза.

— Утром поедешь на МРТ, — говорит она. — Посмотрим, что там, и будем разбираться. Вместе.

Засыпает она у меня на груди почти сразу. А я лежу, слушаю, как она сопит, как Йод урчит у меня на ногах, и думаю, что мне уже очень давно не было так спокойно.

Просыпаюсь я в шесть, по привычке. Вера спит, уткнувшись носом мне в плечо. Я выползаю из-под неё по сантиметру, как из захвата, и укрываю её одеялом до самого носа.

Моя футболка так и валяется на кухне у батареи. Я вешаю её сушиться, оттираю губкой засохшее пятно от чая на клеёнке, а в прихожей складываю зонт, простоявший раскрытым всю ночь.

Потом нахожу на холодильнике ручку и пишу на салфетке:

«Поехал на МРТ. Футболка на батарее — это залог. Твой недопущенный».

Прижимаю салфетку магнитом, застёгиваю куртку на голое тело и ухожу.

На улице светло, дождь кончился. У подъезда стоит серая «Камри» с работающим мотором, и, когда я выхожу, в окне со стороны водителя коротко вспыхивает. Мало ли, думаю я. Кто-то кого-то ждёт.

Телефон звякает, когда я уже сажусь в такси. Сообщение от Крылова. Фотография: я выхожу из Вериного подъезда, лохматый, и улыбаюсь как идиот.

Под фотографией одна строчка: «Доброе утро, чемпион. Красиво выходишь».

Глава 6

Будильник звонит в шесть сорок. Первое, что я чувствую, — мышцы, о существовании которых знала только по анатомическому атласу. Второе — что кровать пустая.

Я сажусь так резко, что Йод скатывается с одеяла на пол. Подушка рядом примята и пахнет мандаринами. Джинсов на полу нет. Котики уже не на люстре, а аккуратно сложены на тумбочке, и от этого почему-то становится ещё стыднее.

Ну, конечно. Во всех романах, которые Ленка подсовывает мне в отпуск, после такой ночи мужик исчезает, не попрощавшись. Я что, думала, у меня будет по-другому?

Я выхожу на кухню и останавливаюсь на пороге.

На батарее висит его футболка, уже почти сухая. Клеёнка чистая: он оттёр пятно от чая, которое я вчера так и не смогла вытереть. В прихожей сложенный зонт стоит в углу, будто ничего и не было. А на холодильнике, под магнитом с Эльбрусом, салфетка.

«Поехал на МРТ. Футболка на батарее — это залог. Твой недопущенный».

Я перечитываю её раз десять. Потом снимаю с батареи футболку и утыкаюсь в неё лицом. Она пахнет порошком, мандаринами и им, и у меня внизу живота снова сладко сжимается, будто ночи было мало. Йод смотрит на меня из раковины так, словно я окончательно сошла с ума. И возможно, он прав…

В ванной меня ждёт ещё один сюрприз. На шее, чуть ниже уха, там, где днём в кабинете у меня билась жилка, красуется засос. Большой, лиловый и очень наглый, как его хозяин. Тональный крем его не берёт, так что приходится надевать под медицинский костюм водолазку.

Машина заводится с первого раза, и я решаю, что это добрый знак.

В клинике всё как всегда: пахнет хлоркой и булочками из пекарни через дорогу, заяц на плакате моет лапы. Только Катя на ресепшене поднимает на меня глаза и тут же опускает их в монитор. Странно. Обычно она с порога рассказывает, кто из бойцов развёлся, а кто набил новую татуировку.

Первым в восемь заходит Рома Малыш с сумкой суточного монитора на плече и тенями под глазами.

— Доктор, я сутки без кофе, — сообщает он с порога. — Если вы меня сейчас не допустите, я за себя не отвечаю.

Я снимаю с него монитор и смотрю распечатку. Ночью давление у него как у космонавта. Днём оно скачет ровно в те часы, когда, по его же дневнику, он пил свои три кофе.

— Допущен, — говорю я. — Но кофе одну чашку в день, а не три. И после боя дойдите до кардиолога.

Малыш так счастлив, что пытается меня обнять. Я уворачиваюсь, и он с подозрением разглядывает мою водолазку.

— А чё вы в свитере? Знобит?

— Сквозняки у нас, — говорю я и чувствую, как горят уши.

В половине девятого в дверь заглядывает Катя. Лицо у неё такое, будто она пришла сообщить мне о смерти близкого родственника.

— Вера Николаевна, вас Геннадий Борисович ждёт. В переговорке на втором. Там ещё Крылов. — Она мнётся и добавляет шёпотом: — Это я Марату ваш адрес дала. Я не знала, что так получится.

Внутри у меня всё холодеет.

Сомов, директор лиги, взял меня на работу месяц назад по рекомендации Бориса Аркадьевича. Переговорка на втором этаже раньше была музыкальным залом детского сада, на стене до сих пор нарисован скрипичный ключ. Под ним сидят трое. Сомов, лысый и уставший, вертит в пальцах ручку. Крылов улыбается мне так, будто я пришла к нему на день рождения. А третьего я вижу впервые: полный мужчина лет пятидесяти в поло с логотипом лиги, перед ним пакетик сушек.

Посреди стола лежит распечатка на обычной офисной бумаге, чуть смазанная по краю. На ней мой подъезд, утро и Марат, лохматый, в куртке на голое тело. Улыбается как идиот.

У меня внутри всё обрывается. А потом, совсем некстати, сжимается сердце, потому что на этой фотографии он такой счастливый, что мне хочется одновременно провалиться сквозь землю и забрать её себе.

— Вера Николаевна, вы понимаете, что это? — Сомов откладывает ручку.

— Я понимаю, что кто-то караулил меня у дома в семь утра, — говорю я. — Это вопрос скорее к Вадиму.

— Я просто беспокоюсь о своих бойцах, — разводит руками Крылов. — Вчера врач не допускает парня к титульнику. А утром парень выходит от этого врача. Странное совпадение, Геннадий Борисович, не находите? Лично я вижу так: девушка увлеклась и решила подержать мужчину возле себя. Пока он на больничном, он никуда не денется. Только у нас эфир и проданные билеты.