— Следите глазами за ручкой. Голову не поворачивайте.

Ручка плывёт вправо, и я послушно веду за ней глазами. Вверх, вниз, снова вправо — всё отлично. Я даже успеваю разглядеть, что ресницы у неё свои, не наклеенные, а на нижней губе осталась крошка от булочки.

Ручка плывёт влево.

И на полпути их становится две.

Глава 2

Я знаю этот фокус. Он преследует меня с того самого боя: стоит отвести взгляд далеко влево, и мир рвётся пополам, как хреново склеенная фотография. Две ручки. Два кактуса. Две Веры Николаевны. Шея на автомате дёргается довернуть голову, чтобы собрать картинку воедино.

Прохладными пальцами она берёт меня за подбородок и возвращают голову на место.

— Я сказала: только глаза.

Держит она крепко, не ожидал такой хватки от человека, который мне по плечо. Ручка снова уходит влево, и я вижу две. Отчётливо. Как в тот вечер после боя, когда меня везли домой и за окном машины тянулись два ряда фонарей.

— Сколько ручек? — спрашивает она.

— Одна. Синяя, с погрызенным колпачком. Грызть ручки, между прочим, вредно, доктор.

Она не улыбается. Смотрит мне в глаза, очень близко, сначала в правый, потом в левый, и я вдруг понимаю, что она видит всё. Не то, что я ей говорю, а то, что есть на самом деле.

— Ваш левый глаз со мной не согласен, — говорит она тихо. — Он не доходит до угла. Правый уходит, а левый остаётся на месте. Отсюда две ручки. И отсюда ваша новая тактика.

Она отпускает мой подбородок, возвращается за стол и начинает писать. Быстро, ровно, не останавливаясь. Мне становится по-настоящему не по себе, как перед выходом в клетку, когда всё уже решено.

— Что вы там пишете?

— Направление на МРТ головного мозга и орбит, консультацию невролога и офтальмолога. Похоже на поражение отводящего нерва после травмы. Может пройти само, может не пройти, но гадать я не буду.

— А допуск?

— Не сегодня. И не через неделю, если обследование покажет то, что я думаю.

Я наклоняюсь вперёд, упираюсь локтями в колени и включаю улыбку, которая работает у меня безотказно. На журналистках, на официантках, даже на тётке из паспортного стола.

— Вера Николаевна, давайте по-человечески. Бой через три недели. Это пояс. Это не драка в подворотне, это моя жизнь. Глаз у меня в порядке, я просто не выспался.

— Вы не высыпаетесь четыре месяца подряд?

— У меня бессонница. А с сегодняшнего дня, похоже, будет ещё и из-за вас.

Она поднимает глаза от бумаги. Серые, спокойные, и в них нет ни капли того, на что я рассчитывал.

— Барсуков, если у вас парез, хороший удар слева вы просто не увидите. Пропустите его чистым, в ту же голову, которая ещё не восстановилась после прошлого раза. Хотите знать, чем это заканчивается? Могу рассказать. Я видела.

Что-то в её голосе на секунду меняется. Будто она говорит не со мной, а с кем-то, кого здесь нет. Но это длится одно мгновение.

Улыбка слезает с меня сама. Я встаю, кабинет сразу становится меньше, а кушетка отъезжает к стене с противным скрипом.

— Слушайте, доктор. Я пять лет жрал гречку, ломал нос и дрался по подвалам за копейки, чтобы дойти до этого боя. Вы меня видите полчаса. Полчаса! И из-за какой-то ручки...

— Не из-за ручки, а из-за вашего глаза, — отвечает она резко.

— Да нормальный у меня глаз! Он видит! Я вас прекрасно вижу, если хотите знать, и мне даже нравится то, что я вижу!

Она кладёт ручку, складывает руки на столе и смотрит на меня снизу вверх — так, будто это я здесь маленький, а она здоровенная. Понятия не имею, как у неё это получается.

— Тогда посмотрите налево, Марат Ринатович. На дверь.

Я смотрю налево, на дверь.

Дверей две.

Я молчу. Она тоже ничего не добавляет, просто протягивает мне направление. И вот это хуже всего. Лучше бы она торжествовала, тогда я хотя бы знал, что с этим делать.

Я забираю бумагу, сминаю её в кулаке и иду к выходу. Ту из двух дверей, которая настоящая, я нахожу с первого раза, и почему-то это бесит ещё сильнее.

— Барсуков, — говорит она мне в спину.

Я оборачиваюсь. Всем корпусом, конечно.

— Сегодня не садитесь за руль.

— Вы мне ещё и машину запрещаете?

— Я вам ничего не запрещаю. Я вам говорю, что вы посмотрите в левое зеркало и увидите два грузовика. А какой из них настоящий, узнаете уже на месте.

Дверь я закрываю аккуратно. Очень аккуратно. Так, что Денис в коридоре на всякий случай отходит поближе к зайцу.

Он что-то спрашивает про «пару слов для подписчиков». Я прохожу мимо него, мимо зайца, вниз по лестнице, и только на улице замечаю, что до сих пор сжимаю в кулаке мятое направление. Запихиваю его в карман, к мандаринам.

На парковке я сажусь в машину и какое-то время просто сижу, положив руки на руль. Идёт дождь. На автомойке напротив намывают чёрный джип, и пена ползёт по асфальту прямо к моим колёсам.

Я поднимаю глаза на левое зеркало.

Зеркал два.

Твою ж мать.

Я смотрю на них, пока не начинает ломить затылок, а потом убираю руки с руля. Первый раз за пять лет мне по-настоящему страшно, и Кувалда тут вообще ни при чём.

Телефон звонит почти сразу. Вадим Крылов, промоутер лиги, человек с голосом ведущего лотереи.

— Барс! Барсик! — орёт он так, что я отодвигаю трубку от уха. — Мне Катя написала! Что за дичь? Какой «не допущен»? У нас билеты проданы, у нас эфир, у нас Кувалда каждый день в соцсетях пишет, что ты зассышь, а ты мне тут такое!

— Врач не подписала. Говорит, МРТ, невролог, окулист, и то не факт.

— Эта новенькая? Её месяц назад взяли! — голос у Вадима вдруг становится ласковым, и это плохой знак. — Ладно, не кипишуй. Решим. Со всеми решали, и с ней решим.

Он отключается раньше, чем я успеваю спросить, как именно он собирается решать с женщиной, которая за одно утро завернула полкарда, включая меня.

Минут через десять из клиники выходит она. В короткой куртке поверх медицинского костюма, с огромной сумкой через плечо и с зонтом, который ветер тут же выворачивает наизнанку. Она ругается на зонт, по губам видно, что слово там совсем не медицинское, идёт к маленькой красной машинке в конце ряда и садится внутрь.

Машинка чихает. Потом ещё раз. Потом молчит.

Вера Николаевна выходит, открывает капот и смотрит в него с тем же лицом, с каким смотрела в мою карту. Потом достаёт телефон.

Я знаю, что мне надо сделать. Вызвать такси, уехать и завтра же найти нормального врача, который возьмёт деньги и не будет смотреть на людей так, будто видит их насквозь.

Вместо этого я открываю багажник и достаю пусковое устройство.

— Аккумулятор сел? У меня пусковик есть.

Она поднимает голову. Дождь капает ей на каре, и она становится похожа на сердитого воробья.

— Вам нельзя за руль, — говорит она вместо ответа.

— А я не за руль, я под капот.

Я цепляю клеммы. Она стоит рядом под вывернутым зонтом, от которого теперь толку как от дуршлага, и следит за моими руками так же внимательно, как в кабинете следила за глазами. Потом садится в машину и поворачивает ключ. С третьей попытки мотор заводится. Вера Николаевна сидит, вцепившись в руль, и смотрит на меня через мокрое стекло. Потом опускает его.

— Спасибо, — говорит она. — Но допуск я всё равно не подпишу.

— А я и не прошу, — я захлопываю капот. — Пока.

Она смотрит на меня ещё секунду, поднимает стекло и уезжает. Красная машинка скрывается за шиномонтажом, а я стою под дождём с пусковиком в руке и чувствую себя полным идиотом. Довольным полным идиотом, и вот это самое странное.

Глава 3

Дома первым делом выясняется, что носки у меня мокрые насквозь, а Йод опять спал в раковине.

Йод — мой кот, рыжий и наглый. Котёнком я подобрала его у дверей травмпункта, и цветом он был ровно как пятно на халате дежурного хирурга. Так и назвала.

Я переодеваюсь в старую футболку с надписью «Спокойно, я врач», которую мне на выпускной подарили одногруппники, и в домашние шорты. Ставлю воду под пельмени и сажусь на табуретку.