Но Серафина ответила ему улыбкой. Слабой, будто умирала сама изнутри.

— Вольфган, ты уже не в том возрасте, чтобы тебя отчитывали за такое, как мальчишку. Что хотите, то и делайте, вы уже не маленькие и, думаю, прекрасно отдаёте себе отчёт в последствиях. Уверена, что Лорейн, да и ты тоже, не допустите оплошностей, а остальное меня не волнует.

— Тогда зачем позвала?

Она задумчиво постучала пальцем по столу.

— Ты знаешь, что был налёт на наш прошлый лагерь?

— Ну, слышал, и что?

— Копчёные подловили одну из всадниц. Умерла до того, как успели её схватить, но ты знал, что так будет, раньше, чем догадались мы. Почему?

— Потому что ты тупая? — невозмутимо спросил он.

— А тебе обязательно оскорблять, Вольфган? — искоса посмотрела она на него, наклонив голову так, будто та сейчас отвалится. — Говорить грубости, пытаться обидеть? Думаешь, это тебе придаёт веса? Делает тебя сильнее? Может, лучше нас?

— Сера, слушай, чтобы оскорблять, обычно надо, чтобы это было неправдой. Но это не так, — наклонился он, говоря наигранно доверительным голосом. — Всадницы стали какими-то терпилами. О вас вытирает ноги император, вы бегаете к этому халую на поклон по щелчку. О вас вытирают ноги враги, да и вообще все. Вы слабы, вы нихрена не можете, вы вообще ни о чём. Вы разве что цветочки ещё не собираете. Я возвращаюсь сюда и вижу только избалованных девок, которые, сука, даже набить морду не могут нормально. Какие-то переговоры, договоры, сраные попытки политических игр. Вы должны править, крушить врагов, устанавливать мир, как это делали мы, а ты позволила надеть ошейник на себя и на своих девок, радостно подмахивая жопой. Вы потеряли хватку. И самое важное — это ты. Ты, глава всадниц. Сейчас помирают они потому, что ты нихрена не можешь. И я подчиняюсь тебе только потому, что остальные умалишённые решили, что ты на что-то способна. Меня блевать тянет от этого. Я, может, и пережиток прошлого, но вы даже пережитком не станете, потому что вы никто. Даже самое простое, они раскололи вашу, а ты даже не поняла этого. Я удивлён, что они ещё не передохли под твоим руководством. Ты просто худшая глава, которую я видел на своём веку.

Закончил он, произнеся последние слова с выдохом облегчения. Высказал так высказал. А потом поморщился, увидев ответ, который смогла дать ему Серафина.

Она заплакала.

Сидела, понурив голову, по её щекам скатывались слёзы, а пальцы перебирали складки на одежде. Не думал он, что она так отреагирует, конечно. Ну, там плюнет в харю, навизжит или, в лучших традициях всадников, как обычно делали они, набьёт харю, но тут пошли женские слёзы. Думается ему, была бы здесь Мелисса, в которой явно просматривались старые повадки, морду бы ему бросились бить в ту же секунду.

— Нельзя быть такой слабохарактерной, — прогудел он.

В его голове это звучало ободряюще. На деле она начала плакать ещё сильнее, пусть и беззвучно.

Да, чуть-чуть неловко получилось…

Они просидели так ещё минут пять, и первой тишину нарушила Серафина.

— Зачем ты вообще тогда мне подчиняешься, если считаешь настолько никчёмной? — не подняв головы тихо спросила она.

— Ты моя глава. Тебя выбрали. Ты можешь мне не нравиться, но глава есть глава. К тому же ты будешь в сто раз лучше того же Агернштейна, как вы его зовёте.

— Императора? Причём тут он? — тихо спросила она, так и не подняв головы.

— Не он, его предок. Это был человек, который умел обосраться там, где это сделать невозможно. Тот ещё недоумок. Иногда казалось, что он это делает специально, но такое специально не сделаешь. Уверен, что дай ему сто всадников, он бы умудрился проиграть коннице в пятьдесят человек. И при этом он бредил тем, чтобы быть главой, что смешно. Страшно представить, что бы стало, добейся он этого тогда.

— Тогда почему он стал отвечающим за снабжение?

— Потому что это было его сильной стороной. Скользкий, мелочный и хитрожопый, он умел достать то, что казалось достать невозможно. Нужен дракон для всадника? Он достанет два. Надо построить замок? Он найдёт и рабов, и каменщиков на пустом месте. Нужно обеспечить снабжение в далёкий участок? Этот упырь непостижимым образом протянет его туда. Он будет унижаться, умолять, угрожать, соблазнять, подкупать и обманывать, но сделает это. А ещё он мечтал всеми править. Хотел стать главой всадников, что ему не светило. Но, как я вижу, он своего добился, и теперь его потомок сидит здесь, недалеко уйдя от своего предка. Поэтому каждому человеку своё место и время, Сера. Ты хреновая военачальница и интригантка, но бюрократка ты отличная.

— Я должна сказать спасибо? — бросила Серафина на него косой взгляд.

— Да насрать мне на спасибо. Просто времена изменились. Я посмотрел на те бумажки, которыми можно топить печку, и захотелось проблеваться. Ими можно было бы задушить кого угодно, а ты как-то осталась на плаву. Но то было спокойное время, а сейчас всё изменилось. Невозможно быть хорошим во всём. Может, я и погорячился слегка…

— Ага, погорячился…

— Ты отлично вела эту херню. У тебя прямо семья, где никто никого не ненавидит и не пытается в свободное время насадить на меч за старые обиды. Но другая ситуация — другие необходимости. Раньше нужны были бюрократы, сейчас военачальники, вот и всё.

Он вытащил трубку и под молчаливым взглядом Серафины набил её табаком, после чего закурил. Лишь почувствовав аромат, она поняла, что он курит.

— Ты знаешь, что за это могут повесить?

— За дурь? Пусть вешают, — фыркнул он. — Интересно посмотреть, как у них получится это, учитывая, что мне это подогнал сам император.

— Император? Наш император?

— А кто ещё? Я говорю, он весь в своего предка. Изворотливый, хитрый, подлый, грезящий управлять Небесными Всадниками, но всё тот же человек, который может достать что угодно где угодно и переступит через любую голову, если потребуется.

— Он может и через нашу переступить. Уже пытался.

— Он ублюдок, но не предатель. Он хочет править, он хочет иметь абсолютную власть над своей горячо любимой империей и никогда ни с кем ею не поделится. Будь уверена, сейчас он бегает, ползает на коленях, лижет чужие ботинки и подкупает всех в поте лица, как нам и не снилось, и ко дню бойни соберёт всё, что можно было собрать физически. С этим ублюдком я был бы спокоен. Хочешь?

Вольфган неожиданно протянул трубку. Серафина несколько секунд с сомнением смотрела на неё, после чего всё-таки протянула руку и затянулась. Стало даже как-то полегче. Алкоголь и наркотики не пробивали её, как обычный люд, но лёгкое успокаивающее действие она тем не менее почувствовала. Стало как-то… проще смотреть на мир, который стремительно менялся.

— Ты ведь сталкивался с подобным? Сражался в подобных сражениях? — спросила она, успокоившись.

— Не с таким масштабом, но да, похожее было. Рубили, насиловали… Короче, веселились как могли.

— Чего нам ждать от сражения?

— Спрашиваешь меня?

— А ты будешь высмеивать меня за то, что я спрашиваю? — кисло ответила вопросом на вопрос Серафина.

Вольфган задумался.

— Будет бойня.

— Я это уже поняла, а поконкретнее? Почему они действуют именно так? Почему они прут в лоб? Не пытаются бить с флангов, не заходят с других сторон, а идут прямо, словно только и хотят схлестнуться стенка на стенку? И ради чего… делать подобное? Такое варварство?

— Варварство? Вы отбабахали на нашем кладбище бордель. Заложили фундаментом всех, кого я знал, и теперь не найти тех, кто там когда-то был похоронен, сколько ни копай. Кто ещё из вас варвар?

— Я не строила там бордель. Даже не знала, что там было кладбище.

— Ага, — фыркнул он невесело. — Но раньше мы тоже подобным промышляли, просто вы изменились, а они за морем — нет. Обычная практика, только мы сбрасывали головы сверху, а не сажали на пики.

— Это не сломит наш дух, если они рассчитывают на это. Скорее мы будем биться ещё яростнее.

Вольфган не стал спорить, хотя на данный момент видел противоположное.