— Понятно… Странно это, да?

— Что теперь у меня на руках ребёнок? Да, это странно. Никогда бы не подумала, что… так всё сложится…

— Ага… — когда ты не знаешь, что сказать, просто соглашайся.

Между нами повисло молчание, и я не понимал, хорошо это или плохо. Нутром чувствовал, что в воздухе копится напряжение, но не знал, как его разбавить. В голове мысли отказывались складываться правильно, и я ляпнул первое, что пришло в голову, звучащее и нейтрально, и хорошо.

— У него твой нос, — тихо сказал я.

— Мой нос? — переспросила она, скривившись.

— Да, твой. Такой же очерченный и… элегантный. Сразу чувствуется, что в нём течёт старая аристократическая кровь, что, к счастью, — мои слова упали на благодатную почву. Эллианора выдавила улыбку. — Страшно представить, как он с моим бы носом бегал.

— Это уж точно. Я как увидела его, сразу поняла, что старая аристократическая кровь всё же сделала своё дело и задушила холопские корни.

Ну спасибо, конечно, за комплимент…

— Я не сказал бы, что во мне холопская кровь, — хмыкнул я, чувствуя себя уязвлённым. — Если переводить на ваш, то я… баронет где-то.

— Баронет? — прищурилась она недоверчиво.

— Да.

— Хочешь сказать, что ты… аристократ?

— А по мне не видно? — хмыкнул я.

Технически, я не врал. Я действительно вырос в обществе, которое по местным меркам было именно что аристократами: свобода, обучение в школе, которое здесь чуть ли не университетским считалось. Да, я понимаю, что если не ставить равно на том, что есть, а соотносить, то я всё же холоп, и тем не менее…

— Но потом стал гонцом и начал якшаться с простолюдинами? Марал свою родословную?

— Знаешь, Эллианора, хотел бы я сказать, что жил долго и счастливо, но это не так. И мир не такой уж и чёрный и белый, как ты думаешь.

— Уважающий себя аристократ не будет якшаться с простолюдинами даже под угрозой смерти.

— Твои слова, да истиной пусть будут, — вздохнул я. — А прошла бы ты то же самое, что и я, возможно, смотрела бы на этот мир под совершенно другим углом, мысля не теми параметрами.

Она сверлила меня взглядом, но в итоге ничего не ответила. То ли действительно задумалась над моими словами, то ли просто не нашлась с ответом. Хотя верить хотелось, конечно, в первое, потому что все наши споры и ругани строились именно на моём происхождении. Всё же ей уже под тридцатник, и там вроде гормональные всплески должны были уже успокоиться. Хотя всадницы слегка отличаются от нормальных людей и в плане психики…

— Почему ты не говорил об этом? — сухо спросила она.

— Не помнил.

— А сейчас вспомнил?

— Да. Так что… — пробормотал я.

— Ты дебил, Самсон, — вздохнула уже Эллианора.

— Может быть. Но чем тебе простолюдины поперёк горла встали? Что такого сделали, что ты их так ненавидишь?

— Оставим этот разговор в этот момент, — поморщилась она.

И мы опять молчим. Молчали несколько минут, пока она негромко не произнесла:

— Я оставлю его себе.

— Как назовёшь?

— Не знаю пока. Не могу решить.

— В честь отца?

Её аж перекосило.

— В честь отца? Нет уж, спасибо, Самсон…

Я не удержался от усмешки.

— Знакомо…

— Что знакомо? — сразу ощетинилась она.

— Я бы тоже в честь отца бы не назвал ребёнка. А была бы возможность, вычеркнул бы не только из бытия, но и из памяти. И отца, и мать.

— Всё настолько плохо? — устало вздохнула она. Такое ощущение, что эта история была знакома ей с самого детства и не была чем-то новеньким. Скорее, затёртой до дыр и вызывающей уже усталость.

— А у тебя?

— А что у меня? У меня было как… как, наверное, как у многих. Несколько детей, сыновья и дочери. Всех любить ты не будешь, всегда будут те, кто лучше, и кто… где-то там. Пока никто не узнал, кто я, мне пророчили жениться на каком-нибудь мужике, а едва узнали, что Всадница, так сразу: Эллианора, Эллианора, душенька наша… Но я-то помню, что было в начале, эти лица, слова, отношение…

— Тебе повезло, тебя хотя бы потом душенькой их считали. Меня считали уродом до последнего.

— Уверена, они меня таковой и считали, просто не говорили. Думали, почему она, а не кто-то более одарённый. И отец, с ним… было иногда мерзко… я только и думала, чтобы уйти подальше, чтобы не видеть его.

— Да, знакомая история… — протянул я. — Только с матерью.

— Значит, ты понимаешь… Это… мне до сих пор мерзко…

— Представляю…

— И я была рада уехать, чтобы больше не быть с ним рядом. Хотелось потереться мочалкой до крови, чтобы избавиться от этого…

— А ведь мы их дети, — пробормотал я, бросив взгляд на ребёнка. — Как у них… вообще это поворачивается в голове?

— Именно. Дочь. Я его дочь. Родная. Не бастардка. Не какая-то девка от кухарки. Неужели я заслужила меньше, чем она? И… такое отношение… это… аж… я не знаю…

— Что у них поломалось в голове, что они стали смотреть на детей под таким углом, — кивнул я.

— Что? — не поняла Эллианора.

— Что? — не понял я.

— То, что ты сказал. О чём ты?

— Эм… а ты о чём?

— О том, что отец сначала вообще интереса не проявлял, а потом стал таким лизоблюдом, едва выяснилось, что я Небесная Всадница, что было мерзко. Дочка, ты права, дочка, ты лучшая — такая лесть, что было мерзко. А ты о чём?

— А я… о том же. Просто неправильно выразился, — ответил я под её пристальным взглядом. — Короче, как есть.

— Понятно… — протянула она, не спуская с меня глаз. — И… как тебе ребёнок?

— Хороший. Значит, ты его оставляешь?

— Думаю, что да. Наверное, это просто… правильно? Не хочу, чтобы он попал в семью типа моей, где его будут любить просто потому, что он, возможно, в будущем станет Небесным Всадником. А ты что решил?

— Да что я решу? Он… — я выдохнул. — Он твой. Ну то есть и мой, конечно, я не открещиваюсь, но ты сама видишь, как всё сложилось. И… надеюсь, он будет получше, чем его отец.

— И мать… — глухо добавила Эллианора с кривой улыбкой.

— Да, — я судорожно вздохнул, пытаясь сдержать то, что рвалось наружу, и улыбнулся, как «доктор боль». — Говорят, что дети впитывают лучшее от родителей. Значит, он вообще будет особенным. Чувствуешь, что это твой ребёнок, кстати?

— Ну… да, я же рожала его. Боль была адская. А ты нет?

— Я же не рожал его, поэтому не знаю. Не понимаю, что чувствовать. До последнего просто ребёнок, а сейчас… как отрезало, пустота и… волнение…

И я вздрогнул, почувствовав касание к моему пальцу на руке. Взгляд опустился сам собой вниз.

Младенец, мало похожий на то, что показывают по телеку или в фильмах, схватился своими маленькими пальцами за мой указательный палец и сжал его крохотной ручонкой. Своей маленькой ладошкой.

Касание маленькой ручки было как лёгкий удар током, чувство, которое пробрало аж до костей. Было сложно объяснить и тяжело понять, но… я чувствовал волнение и тревогу. Но уже не за себя.

Хочу, чтобы он никогда не знал того, чего знали мы…

— Отдавай его. Только осторожно, — протянула она руки. — Только не урони.

Я ватными руками, вцепившись пальцами в свёрток, протянул ей. Куда увереннее, чем я, она взяла ребёнка и прижала мягко и осторожно к себе, поправив покрывало, приоткрыв пухленькие щёчки. Провела пальцами, и тот, будто почувствовав материнские касания, слепо зашевелился, заворочался, причмокнул и снова уснул.

— Странно…

— Что именно? — негромко уточнил я.

— Ещё недавно я ненавидела его, — прошептала она. — Казалось, что это худшее, что могло со мной произойти: родить выродка от выродка. Хотела его смерти и желала, чтобы он родился мёртвым, избавив меня от этой ноши.

— Могла бы отдать мне.

— Я хотела его смерти. Стояла на краю стены и думала просто прыгнуть, чтобы избавиться от ублюдка. Странно, да? — взглянула она на меня с каким-то взглядом, словно ей было больно, после чего опустила взгляд на ребёнка. — А теперь я смотрю на него и думаю, что это самое удивительное и чудесное, что я когда-либо видела. Часть меня, такая же неотъемлемая, как и моё собственное сердце, а может, и ещё более важная. Будто я чувствую его как часть себя, и сейчас даже шутливая мысль не поворачивается в эту сторону…