После чего он встал и целеустремлённо вышел из столовой. А к концу этого вечера мы перенесли лагерь в другое место, благо были запасные точки на подобные случаи.

Я хорошо знал Тефею и не хотел думать о словах Вольфгана, но фантазия рисовала красноречивые картины, от которых было не убежать. И хуже всего было то, что не было доказательств, что Вольфган прав, как не было ни единого опровержения его слов. Вопрос с Тефеей повис в воздухе.

Войска двигались дальше, а наши удары и удары врагов не останавливались ни на день. То горит где-то крепость, то сожгли где-то обозы, разнесли опорный пункт или спалили крепость с запасами. Но после нашего рейда вражеские небесные всадницы вели себя заметно спокойнее, не рисковали идти на прямые столкновения, берегли людей, и если патрулировали свои войска, прикрывая их от наших налётов, то их было всегда не меньше двадцати.

С одной стороны, их главные войска становились неприступными. С другой — мы били с фронтов, по тылам, жгли тех, кто отбился или тех, кто пытался обойти, навязывая определённый маршрут и место, где всё произойдёт. А они были и не против, судя по всему, что укрепляло мнение всех, что для нас приберегли что-то особенное.

Но, наверное, самым громким событием был их налёт на наш лагерь. На тот, где мы были до этого. Случайность или они просто продолжали бить по тыловым хабам, никто не знал, но у меня от этого всё холодело. Я вспоминал слова Вольфгана, и комок в горле застревал.

Помимо всего прочего, к нам в лагерь заглядывали и другие люди.

Я с удивлением увидел группу магов во главе со стариком-архимагом, который обсуждал что-то с Мелиссой. Видел вечером главу тайной службы, который крался среди палаток к Серафине. А ещё через каждые два дня к нам и вовсе начал заглядывать тот главный маршал, чтобы обсудить что-то с той верхушкой всадниц, что осталась.

Было больно и горько видеть, как место Каталины в итоге заняла Татьяна. Чем-то они были схожи даже: обе спокойные, рассудительные и холодные, но Каталина тем не менее была эдакой строгой учительницей, когда Татьяна надзирателем.

Здесь, наверное, только Вольфган чувствовал себя хорошо. В атмосфере нарастающего напряжения перед столкновением он будто стал спокойнее. Менее агрессивным, но более сосредоточенным и собранным. Я знал, что именно он поговорил с Серафиной и по его совету мы перенесли лагерь. Даже виверны, которых он украл, теперь служили ему транспортом, и он единственный действовал без указки, улетая, когда хотел, и возвращаясь точно так же. Серафина его не останавливала.

И после одного из таких рейдов он вернулся с лицом, на котором было сложно прочитать хоть какие-то эмоции. И, если честно, когда я его увидел, всё понял в то же мгновение. Он прошёл к самой Серафине, нависнув над ней (она сидела за столом, что-то заполняя), и та испуганно уставилась на него, будто увидела смерть.

Его тихий голос был настолько мягок, насколько это было возможно для человека, которого зовут Вольфганом.

— Я нашёл Тефею. И ту веелинку.

— Нашёл? — глупо переспросила она хриплым голосом, и тот кивнул.

То, что они мертвы, говорить уже необходимости не было. Всё и так ясно.

Серафина закрыла глаза. Просидела перед молчавшим Вольфганом несколько секунд, после чего негромко спросила:

— Их тела, ты их принёс?

— Да. То, что было.

— То… что было?.. — посмотрела она на него.

Он принёс их головы. Головы, которые обнаружил насаженными на пики рядом с головой дракона на пустыре примерно на пути наших войск. Оставили так, чтобы мы точно их нашли. Демонстративно, в издёвку. Хотели показать, как именно они погибли.

Я узнал Тефею сразу. Это было печальное измученное лицо, на котором запеклась кровь и виднелись шрамы. Словно в издёвку, ей нацепили на нос очки, которые она всегда носила с собой. И голову веелинки рядом — я тоже узнал её. Узнал по шраму на щеке, который сам же когда-то ей и оставил. У обеих выбили зубы, я видел синяки, изуродованные уши и следы пыток.

Словно фаталити по душе, чтобы окончательно сломить человека. И если кто-то утверждает, что смерть мотивирует бороться, то этот человек никогда не терял близких людей, потому что смерть как заставляет ещё отчаяннее бороться, так и опустить руки.

Над лагерем повисло тягостное молчание. А потом раздался плач. Аэль разрыдалась, не в силах сдержаться. Она что-то бормотала, и единственное, что я смог разобрать, было «прости». Успокаивать её пришлось остальным. И пока всадницы тихо охеревали от происходящего, Вольфган оттащил меня в сторону за локоть.

— Им не обязательно знать об этом?

— О чём ты? — с трудом выдавил из себя я.

Он посмотрел на меня, после чего спросил:

— Ты не понял?

— Чего? Их…

— Да. А по-твоему, зачем ещё было выбивать зубы? Твою мать, Самсон, ты из пещеры выполз? Просто не надо сообщать об этом другим. Им хватит на сегодня.

Сердце сжалось. Я вспомнил лицо Тефеи, которая с умным видом рассказывала мне разные интересные вещи, учила, читала лекции и, насколько я случайно узнал, у меня даже, кажется, будто что-то с ней было. И оттого было больнее знать, что она пережила перед смертью.

— Уёбки… — тихо пробормотал я.

— Это всего лишь война, — пожал Вольфган плечами.

— Всего лишь? Ты это называешь всего лишь?

— А ты ожидал, что они благородно обезглавят их? Вытащи башку из жопы, Самсон. Это война, здесь нет правил, и они делают то, что делают. Эта бредятина про честь, правила войны, милосердные убийства и благородные поступки — ссанина в уши, чтобы оправдаться и выглядеть в глазах других хорошими. На войне нет ничего этого. Это просто ад, и мы в нём главные гости.

Главные гости в аду… Чёрт, не хочу признавать, но Вольфган умел иногда говорить интересные вещи. И что ещё хуже, у этого ада было не так много выходов, и каждый из них не предвещал нам ничего хорошего.

У меня ещё было время, лёжа у себя в палатке, ещё раз подумать о Тефее, вспомнить наше времяпрепровождение, её редкие, как дождь в пустыне, улыбки, заумные и наставнические речи, недовольные выражения лица и спокойный негромкий голос. Я лежал, и мне казалось, что это страшный сон, что она ещё жива и вот я услышу её голос…

А потом на смену этому приходила мысль, что её больше нет. Что единственное, что мы нашли — это её голова с очками на носу, насаженная на пику. И воображение рисовало, что ей пришлось пережить, какой ад и унижения пройти, прежде чем смерть подарила Тефее покой, и чем больше я об этом думал, тем больнее было на душе. Тем сильнее разрывало всё в груди, сдавливало рёбра и горло, будто перемешивая внутренности.

На этом фоне даже участь Каталины и Флории казалась уже не столь страшной по сравнению с тем, что прошла наша Тефея…

И чем больше я лежал в палатке, тем хуже мне становилось. Одному дьяволу известно, как далеко бы я закопался, если бы ко мне не заглянул человек, который тоже искал спасения от ужаса пережитых новостей.

— Самсон? — тихий, уставший, тонкий голос нарушил тишину. — Ты спишь?

— Нет, Аэль, — хрипло ответил я. С некоторых пор я всегда хриплю, но сейчас хрипел особенно сильно. — Ты что-то хотела?

Взгляд с трудом разобрал фигуру полторашки в ночнушке.

— Можно… к тебе? — тихо спросила она. — Я… я не могу лежать в одиночестве… пожалуйста…

Я похлопал рядом с собой, приглашая её к себе. Пододвинулся, и она легла рядом.

Несколько минут мы просто молчали.

— Я не могу уснуть, — пробормотала Аэль. — В голове постоянно крутится, что пришлось ей пережить, и… это ещё ужаснее, чем смерть в бою… А мы с ней были не в ладах совсем, и… я…

— Уверен, что она знает, что никакого зла ты ей не желала, Аэль, — негромко ответил я, чувствуя, как жжёт в груди. — И уверен, что она бы простила тебе любую глупость, потому что знала, что в случае нужды ты бы сражалась за неё до последнего.

Она судорожно вздохнула. Или заплакала. В темноте было не разобрать.