Я усмехнулся, поёжился.

— Станешь командиром, Бренн. И Требий — тоже.

Бренн вскинул руки.

— Нет, уж, — сказал он. — Какой из меня командир? Не дождётесь. Лучше Требий пусть командует. Такими вот бестолковыми, как наш Руф. А я уж просто в строю постою. Мне ваша командирская головная боль без надобности.

Вечером мы поужинали в тесном кругу — будто в первые дни пребывания на Везувии. Солнце над нами сжалилось: спустилось к горизонту. Но головная боль у меня не прошла. Да и озноб не исчез: мурашки пробегали по телу дружными табунами. Руки и ноги стали тяжёлыми и будто ватными. Я слушал, как обсуждали сегодняшние тренировки Бренн и Требий, как вставлял свои замечания в их беседу Виромар, и изредка (чуть заикаясь от волнения) подавал голос Руфус. Ещё не затихли в ветвях птицы — они настороженно перекрикивались. Потрескивали угли в костре — из очага веяло жаром, от которого будто бы становилось труднее дышать. Я прилёг (мурашки снова пробежали по спине и рукам), натянул на себя подаренный Спартаком плащ.

На мгновение мне почудилось, что я снова очутился там, в Карелии — вместе с женой и сыном. Там тоже вечером было прохладно: Онега — это вам не Чёрное море и уж тем более, не Средиземное. Даже летом (в самые тёплые и солнечные дни) берег там к ночи остывал стремительно. Ветер исчезал редко: дул то в одну сторону, то в другую — гонял мурашки по коже, как сейчас. Жужжание насекомых, постоянный шелест листьев и шуршание в траве. Я вспомнил, как пугало то шуршание Ирину: она боялась мышей. Появление в зоне видимости крохотных пищащих комочков шерсти с тонкими длинными хвостами было для неё сродни наступлению конца света. Тогда, в палатке, она часто прислушивалась — мы с сыном над ней подшучивали…

— … Не спи, Серёга. Не закрывай глаза.

Я увидел склонившееся надо мной лицо Сашки Белова — молодое, загорелое, почти без морщин.

— Всё будет хорошо, Серёга, — сказал Белов. — Жгут наложил. Кровь остановили. Потерпи немного.

«Какую кровь?» — попытался спросить я.

Но лишь простонал: язык будто окаменел во рту, не пошевелился. Сашка растянул губы в улыбке — будто бы через силу. В его глазах — тревога. Припорошенные пылью щёки, прилипшие ко лбу мокрые от пота волосы. За Сашкиной спиной — сложенная из камней стена. Над ней — белёсое от солнца небо и кусок выжженного горного склона. Афганистан. В воздухе висела пыль. Она медленно опускалась на дорогу, на мою форму, на Сашкины руки. Пахло порохом, горячим камнем и кровью. Я приподнял голову, опустил взгляд. Левая штанина ниже колена была разорвана. Ткань потемнела от крови. Нога странно изогнулась, будто без кости. Но была на месте — от колена до самого испачканного кровью ботинка. Я сразу приметил именно это: нога не исчезла.

— Потерпи, Серёга, — сказал Белов. — Я сделал укол. Сейчас полегчает. Скоро будет больничка. Там тебя подлатают.

Я моргнул — Сашкино лицо сменилось на лицо Бренна.

Бренн приподнял меня, поднёс к моим губам чашу с водой.

— Пей, — сказал он. — Пей, Серг. Давай же.

Я снова увидел свою ногу — голую: никакой раны. Почувствовал прохладу воды на губах. Увидел ветви дубов и окрашенное в оттенки красного цвета небо за ними: рассвет или закат?

Вода потекла по подбородку, по шее. Снова мурашки на спине.

— Серг…

Запах карболки и спирта, белый потолок с трещиной у самой стены. Свет из окна и металлическая спинка койки. Люди в белых халатах — двое. Знакомые лица: я их уже видел раньше — без сомнения. И эти голоса тоже слышал.

Врачи?

— Ногу сохраним, — сказал тот, что постарше.

— Ещё станцуете на своей свадьбе, товарищ сержант, — сказал молодой.

Я приподнял голову. Ноги (обе) прикрыты тонкой простынёй. Одна заметно толще, но не короче.

— Станцуете, станцуете, — заверил доктор. — Если умеете, конечно.

— А не умеете, так научитесь, — добавил второй.

Они улыбнулись — вымученно и будто бы неохотно, как улыбался там, на дороге Сашка Белов.

Меда не улыбалась — смотрела на меня серьёзно.

Карболкой и спиртом не пахло — лишь запах уксуса.

— Приподними его, — скомандовала Меда.

Сашка Белов… нет, Бренн взял меня за плечи и приблизил моё лицо к голове Меды. Запах уксуса усилился. К нему добавился слабый аромат мёда и пряностей.

Яркое солнце, синее небо — не белый потолок.

Везувий.

— Пей, Сергиос, — приказала Меда. — Выпей до дна.

Я приоткрыл рот, почувствовал на языке сладковатый привкус. Сделал глоток, затем ещё один — на этот раз жадно, словно страдал от жажды. Меда приподняла чашу и вылила мне в рот последние капли.

— Хорошо, Сергиос. Теперь поспи.

Она провела по моему лбу влажной тканью — запах уксуса шибанул в ноздри.

Я пошевелил языком…

Веки опустились — лицо Меды и небо исчезли.

— Папа сказал, что это твоя любимая книга, дед.

Я взял из рук внука книгу, открыл её на начале первой главы и прочёл: «За четыре дня до ноябрьских ид (10 ноября) в 675 году римской эры, в период консульства Публия Сервилия Ватия Исаврийского и Аппия Клавдия Пульхра, едва только стало светать, на улицах Рима начал собираться народ, прибывавший из всех частей города. Все шли к Большому цирку…»

Я открыл глаза — увидел над собой знакомый навес. Сбоку от него заметил яркое небо: ни единого облака. Запах уксуса, пота и костра. Потом и уксусом пахло от меня. Запах прогоревших углей доносил до моего лица ветерок. Я моргнул — убрал с глаз влажную пелену. Услышал пение иволги и трель… соловья. Но не обнаружил звуки человеческих голосов. Я приподнял голову (не без труда), огляделся. Никакой палаты госпиталя, никакого Афганистана — знакомый вид на вершину Везувия. С другой стороны — почти безлюдный лагерь бойцов Спартака. Почти — потому что в пяти шагах от себя я увидел спину Бренна (не Сашка Белов). Я приоткрыл рот, но вместо вопроса выдавил из себя лишь кашель. Бренн обернулся — наши взгляды встретились. Бренн подорвался и в три прыжка очутился рядом со мной.

— Серг, ты как? — сказал он. — Пить хочешь?

Я снова не справился с голосовой озвучкой ответа — кивнул.

— Сейчас!

Бренн рванул в сторону и уже через пару секунд вернулся ко мне с чашей. Поднёс её к моим губам, расплёскивая себе на руку воду. Я попытался встать — тело послушалось, но неохотно. Бренн придержал меня за спину, напоил. Сухость во рту и в горле исчезла, желудок будто бы вышел из спячки: принял порцию воды и жалобно заурчал. Бренн пошарил взглядом по моему лежаку, поднял с него кусок пропахшего уксусом полотна и протёр мне лоб. Я невольно усомнился — видел ли во сне Сашку Белова. Потому что там Сашка ухаживал за мной, раненым, вот так же. Или я Бренна принял за Белова? Всё же они похожи… тут не поспоришь. А Меда и госпиталь? Приснились? Я опустил взгляд на пропахшее уксусом полотно. Бренн принял мой взгляд за просьбу — снова смахнул полотном с моего лба пот.

Бренн улыбнулся и сообщил:

— Меда так и сказала. Если на третий день очнёшься, то жить будешь. Ты очнулся.

Бренн несильно похлопал меня по плечу.

Я кивнул, посмотрел на свои ноги. Вздохнул и подумал: «Очнулся. Да ещё и с обеими ногами. Только снова на Везувии».

Бренн раздобыл для меня миску ячменной похлёбки. На вопрос «откуда?» он лишь махнул рукой. Пообещал, что принесёт ещё, если только я захочу. Я ел похлёбку ложкой, неспешно. Прислушивался к урчанию желудка и к рассказам Бренна. Бренн сообщил, что я пролежал в беспамятстве почти трое суток. «Лихорадка» — озвучил он диагноз Меды. Сказал, что я изредка открывал глаза, но никого не узнавал, разговаривал на незнакомом языке (Меда сказала, что не на греческом). Что я выкрикивал, Бренн не понял. Хотя заподозрил, что я называл чьи-то имена. В ответ на вопрос «какие имена?» он пожал плечами — не понял и не запомнил. Пояснил, что Виромар оставлял рядом со мной дежурных: по очереди, на время каждой тренировки. Сейчас около меня дежурил Бренн.