— Не свисти.

— Я от нервов.

— Свисти тише.

Мы проехали мостки, поднялись до половины подъёма, и тут я развернул коня и поехал обратно — так, будто раздумал.

Из кустов не вышли. Из кустов смотрели.

Мы вернулись к балке, спустились и ушли по дну на восток, и я всю дорогу ждал выстрела в спину, и выстрела не было.

Гаврила выдохнул только на второй версте.

— Они нас считали, — сказал он.

— Считали.

— Троих насчитали.

— Троих, — сказал я. — Вот и хорошо.

Тимофей вручил второй пакет за час до нас. Старый брод оказался залит до седла; Тимофей не полез в воду, сам повернул к каменному взвозу и послал Семёна проверить, куда выводит скотий ход. Оба заводных они провели в поводу по каменной кромке, где копыта не оставляли читаемого следа.

К дальней заставе мы дошли уже за полночь и застали Тимофея сидящим у огня и записывающим что-то углём на доске.

— Сорок девять человек, — сказал он вместо приветствия. — Патронов по двадцать два.

— Сам считал?

— Сам. Они мне говорили «около тридцати».

— А дорога?

— Дорога — вот что. — Он показал углём на доске. — Гружёная пройдёт, но в один ряд и не всякая. У третьей версты промоина через колею, шириной сажени полторы. Подвода пройдёт, ежели брать краем и с толкачами. Две в ряд — нигде.

— Ты промоину мерил?

— Мерил, — сказал Тимофей и добавил без выражения: — Шагами. И Архип потом ещё раз.

Архип, лежавший у огня, приподнял голову.

— Сажень с четвертью, — сказал он. — Он длинно шагает.

— Пакет кому отдал? — спросил я.

— Старшему. Лично.

— Как зовут?

Тимофей назвал. Имя я повторил, чтобы не потерять до штаба.

— Вскрыл при тебе?

— Вскрыл. Прочёл. Велел заставу держать и спросил, где остальные трое.

— Что ответил?

— Что остальные трое шумят на мостках.

Гаврила перестал греть руки.

— Это мы, что ли, шумели?

— Вы.

— А если бы те восемь за нами пошли?

— Тогда Архип увидел бы след. Мы вернулись к каменному взвозу после пакета и два часа ждали.

Архип снова приподнял голову.

— Не пошли, — сказал он.

— Вы вернулись? — спросил я.

— Конечно. — Тимофей посмотрел на меня. — У тебя пакет уже пустой был. У нас после вручения тоже. Значит, можно было проверить, чем кончилось твоё отвлечение.

Я хотел сказать, что не приказывал возвращаться. Потом вспомнил разговор у переправы: решение его, ответ мой.

— Верно, — сказал я. — А промоину когда нашли?

— На обратном пути. С заставы повели нас коротко, а коротко там только по той дороге. Я спросил, почему подводы не ходят. Они сказали: ходят. Тогда и померили.

— Значит, на заставе про неё знают.

— Знают.

— А в донесениях нет.

— Нет.

Двадцать второго, в одиннадцатом часу, я стоял перед тем же столом.

Я сначала отдал то, за чем меня посылали: на первой заставе тридцать один человек и тысяча двести восемьдесят патронов; на дальней — сорок девять и по двадцать два. Гружёная подвода проходила только одна, краем промоины и с толкачами; две рядом не проходили нигде.

Кудинов слушал, не перебивая, и потом задал четыре вопроса.

— Первая застава — тридцать один?

— Тридцать один.

— Вы считали патроны сами?

— Сам. С их вахмистром, при нём.

— Промоина на третьей версте — почему её нет в донесениях с дальней заставы?

— Не знаю. Мы её мерили дважды.

— И последнее. Вы видели обоз.

Я не сразу нашёлся.

— Видел.

— Кто доложил?

— Никто. Я сейчас доложил.

Он положил перо поперёк бумаги.

— Мне доложила застава, — сказал он. — Они вас видели с бугра, а обоз видели с другого. И спрашивают, отчего разъезд прошёл мимо.

— Оттого, что мне было велено.

— И только?

— И оттого, что у меня в тот час было два пакета, впереди две заставы и ночь дороги до срока, — сказал я. — А ещё оттого, что обоз шёл слишком удобно.

Теперь он посмотрел на меня внимательнее, чем до сих пор.

— Поясните.

— Три подводы вполовину гружёные, шестеро охраны, открытая дорога, белый день. Всё как будто нарочно для нас. Может, у них просто плохо со службой. А может, нас ждали за поворотом.

— Проверить это вы не могли.

— Не мог.

— И не полезли.

— Не полез.

— Ещё что-нибудь?

— Есть, — сказал я. — Вахмистр с первой заставы просил передать: считать вы умеете, а возить не на чем.

На слова вахмистра он не сразу поднял голову.

— Он так сказал?

— Так и сказал.

— И вы решили передать.

— Мне велено принести сведения, — сказал я. — Это сведение.

Эти слова он тоже записал.

Потом он подвинул к себе чистый лист и стал писать. За две минуты в горницу дважды входили, и оба раза он, не поднимая головы, говорил «после».

— Так, — сказал он. — С сего числа ваши люди — особый разъезд при штабе. Не сотня и не полусотня: разъезд. Числом до пятнадцати, конные, на отдельном довольствии.

— Слушаюсь.

— Старший — вы. Отвечаете передо мной за исполнение и за людей. Кто у вас там был на переправе — Брыкин?

— Есаул Брыкин на соседнем участке.

— Он вам не начальник и вы ему не подчинённый. Если поспорите — спорьте, но ко мне ходите оба.

— Понял.

— Переправу с вас не снимаю. Держите тем же порядком, но людей туда ставьте не своих.

Он придвинул лист.

— Теперь на завтра.

Я подошёл ближе.

— У них между Каргинской и полевой станцией ходит телеграф. — Кудинов провёл ногтем по бумаге, не по карте. — Не постоянная линия, а времянка, её тянут и снимают. Мне надо, чтоб она три дня не работала. Не один день. Три.

— Рвать в одном месте бесполезно, — сказал я.

— Знаю. Оттого и посылаю вас, а не сотню.

— И ещё, — сказал я. — Если она времянка, её чинят те, кто её тянул. Значит, у них есть при линии люди и подвода с проволокой.

— Есть.

— Тогда я бы посмотрел на подводу.

Кудинов помолчал.

— Посмотрите, — сказал он. — Только посмотрите, а не возьмите. Если возьмёте — доложите отдельно, зачем.

— Есть.

— И мост не трогать. Ни малый, ни большой. Мост нам самим нужен.

Он уже писал следующее.

Я вышел в сени, где ждали мои, и все четверо смотрели на меня и ни один не спросил.

— Разъезд, — сказал я. — Особый. При штабе.

Гаврила открыл рот.

— Погоди радоваться, — сказал Тимофей.

— Я и не радуюсь. Я хотел спросить, дадут ли теперь на довольствие овса.

— Овса дадут, — сказал я. — Патронов не обещали.

— А сколько нас теперь по бумаге?

— До пятнадцати.

— А нас в строю шестеро, если считать второго номера. Мишка отдельно.

— Значит, будет девять новых, — сказал Тимофей. — И я вам сразу скажу, что с ними будет. Они придут и станут делать всё то, что мы с вами только-только отучились делать.

— Значит, будем учить.

— Учить, — сказал Тимофей. — А покуда учим — ходить.

— Кого брать будем? — спросил Семён.

— Нам дадут, — сказал Гаврила. — Вот кого дадут, тех и будем.

— До пятнадцати, — поправил Тимофей. — Это не значит, что завтра обязаны набрать пятнадцать.

— А сколько значит?

— Столько, сколько сможем не потерять по глупости.

Архип остановился у двери и обернулся.

— Я сперва с каждым один раз схожу.

— Куда? — спросил Гаврила.

— Никуда. От штаба до переправы. Кто не умеет идти так, чтоб за ним не считали повороты, тому за линию рано.

— А я? — спросил Семён.

— Ты уже ходил.

— И как?

— Живой пришёл.

— Это не ответ.

— Другого пока нет.

Тимофей поднял с лавки свои сшитые листы.

— Мне нужны люди, которые после приказа могут повторить его без прибавки. Не быстро. Дословно.

— А мне второй диск носить некому, — сказал Гаврила. — Номер есть, а если его от расчёта оторвут — опять один останусь.

— Номер от расчёта не отрывается, — сказал Тимофей.