Белафонте был моложе Уайта; он смешивал блюз и фолк с калипсо и интернациональным материалом и в полной мере использовал свои актерские таланты. Его также не обременял какой-либо политический багаж времен холодной войны: Уайт был одним из первых исполнителей, поднявших проблему гражданских прав, а теперь попал в черные списки правых за свои старые связи с коммунистами и одновременно стал объектом презрения левых за то, что отрекся от этих связей, добровольно явившись на слушания Комитета по расследованию антиамериканской деятельности. Белафонте занимался политикой — на одном из фото журнала Life 1957 г. он дискутирует с Мартином Лютером Кингом — однако был достаточно молод, чтобы избежать прямой поддержки со стороны коммунистов. В итоге взгляды Белафонте, хотя и препятствующие его появлению на ряде телепрограмм, создавали ощущение серьезности — один из его самых ценных активов. Первая большая статья о нем в New York Times была озаглавлена «Стиль фолк-певца: личность и ответственность для Белафонте значат больше, чем тренированный голос», и в ней говорилось о «простом, волнующем… чувстве собственного достоинства», отличающем его выступления, и о «ярости, которая звучит в его трагических балладах, посвященных своему народу», уравновешенной «восхитительной живостью» его калипсо-номеров[923].

Статья вышла в 1954 г., когда Белафонте выступал на Бродвее в варьете-шоу под названием Almanac. Он все еще воспринимался как относительный новичок, хотя еще в 1952 г. подписал контракт с RCA, записал средней популярности хит — японскую Gomen Nasai, успешно выступал в Вегасе (где ему, как и всем черным исполнителям, в отеле, где он работал, был запрещен вход в казино, столовую для персонала и бассейн) и сыграл в двух фильмах, «Светлый путь» (Bright Road) и «Кармен Джонс». Ему даже удалось несколько раз попасть на телевидение в качестве певца и актера. Однако уже в 1956 г. он стал настоящей звездой. Его первый альбом, Mark Twain, появился двумя годами ранее и поначалу прошел относительно незамеченным, однако в январе 1956 г. он попал в хит-парад Billboard и добрался там до третьего места, а затем, спустя месяц, новая пластинка, Belafonte, достигла верхней строчки и продержалась там шесть недель. В июне Белафонте записал Calypso (по некоторым подсчетам — первый альбом сольного исполнителя, проданный миллионным тиражом), который возглавлял хит-парад 31 неделю; в том же месяце он выступил перед 25 000 слушателями на нью-йоркском стадионе Lewisohn Stadium: открывал его выступление симфонический оркестр, и еще тысячи поклонников не попали на концерт из-за нехватки мест[924].

Историки часто посмеиваются над бумом калипсо, потому что когда он был в разгаре, множество комментаторов называли этот жанр наследником рок-н-ролла. В типичной статье, описывающей вкусы девочек-подростков, отмечалось: «Авангард этой группы считает, что Гарри Белафонте — „пупсик“; увы тебе, бедный Пресли», — что в наше время выглядит скорее забавным, чем проницательным[925]. Бум этот, однако, имел под собой довольно глубокое основание, а эффект его ощущался еще долгое время после того, как первые энтузиасты приобрели бонги. В 1940-е гг. вслед за песней Rum and Coca Cola появились и другие хиты с «островным» колоритом, включая и Run, Joe Луиса Джордана, и его дуэт с Эллой Фицджеральд Stone Cold Dead in the Market. Песни были неглупыми и забавными и привлекли внимание студентов своим остроумным социальным комментарием, поклонников экзотики — тропическим ароматом, а танцоров — ритмом, который при небольшой затрате усилий можно было свести к ритму мамбо или ча-ча-ча. Как пела в передаче American Bandstand группа Danny and the Juniors[926], “When the records start spinning, you cha-lypso and you chicken at the hop”[927]. Пуристы жаловались, что Белафонте исполнял не калипсо, а его поддельный поп-вариант, однако его успех привлек внимание слушателя к настоящим мастерам калипсо вроде Лорда Бегиннера, Лорда Мелоди и Лорда Фли[928], а сам Белафонте никогда не скрывал, что исполняет театрализованные обработки карибских стилей. Глава его оркестра, Тони Скотт, сравнивал подход Белафонте к материалу с адаптациями джазовых стандартов Гленном Миллером. Как и Миллер, Белафонте вдохновил множество имитаторов: университетские кампусы по всей стране в изобилии порождали на свет фолк-певцов в гавайских рубахах[929]. Терри Гилкисон[930] записал свой единственный хит того времени Marianne («Весь день, всю ночь, Марианна / У берега морского, на подвижном песке» — “All day, all night, Marianne / Down by the seaside, sifting sand”), версия которого в исполнении The Hilltoppers, колледжского квартета из Кентукки, в коммерческом смысле оказалась куда успешнее. The Tarriers, наследники The Weavers, добились известности с песней Белафонте Day-O, поп-версия которой попала в чарты в исполнении сестер Фонтейн[931] и Сары Воэн. Список можно продолжать бесконечно — долгоиграющая пластинка с калипсо в исполнении Роберта Митчума[932] будет в нем одним из самых странных примеров, — однако достаточно сказать, что The Kingston Trio, одна из наиболее успешных вокальных групп на рынке альбомов до появления The Beatles и один из самых популярных фолк-коллективов всех времен, собралась в 1957 г. и взяла своим именем название города, увековеченного в песне Белафонте Jamaica Farewell.

Белафонте также вдохновил целое поколение черных исполнителей, обладавших ярко выраженными политическими предпочтениями и одновременно — привлекательностью для белой аудитории (Нина Симон[933] и Оскар Браун[934] будут здесь наиболее очевидными примерами), оказал помощь ряду начинающих артистов, включая южноафриканскую певицу Мириам Макеба, а эхо его вокала слышно в манере исполнения целого ряда крупных R&B-звезд (послушайте, как Сэм Кук[935] произносит «Все вместе!» (Everybody sing!) в своем хите Another Saturday Night). Однако для настоящей главы наиболее важно, насколько упорно Белафонте всегда подчеркивал, что он серьезный независимый артист, а не поп-звезда. Историки часто приписывают Синатре честь создания образа «серьезного артиста», и связь между двумя этими певцами не ограничивается их итальянскими фамилиями. Как и Синатра, Белафонте сам занимался не только своей музыкой, но и бизнесом, связанным с ней, — его не именовали, подобно Синатре, «Председателем» (the Chairman of the Board), однако в 1959 г. New York Times называла его «корпоративным предприятием… [функционирующим] не только как певец и актер, но и как издатель песен, концертное бюро, продюсер фильмов и телешоу»[936]. И Белафонте, и Синатра не любили рок-н-ролл: Синатра называл его «брутальным, уродливым, пижонским и поддельным», а Белафонте — «музыкальной гнилью»[937]. Политические взгляды обоих были либеральными, и оба активно протестовали против расовых предрассудков: в 1945 г. Синатра сыграл в короткометражном фильме «Дом, в котором я живу» (The House I Live In), где прямо осуждалась любая дискриминация (хотя все персонажи были белой расы, а американцы изображались стоящими плечом к плечу против угрозы со стороны «япошек»); общеизвестна была его привычка лезть в драку с каждым, кто употреблял при нем уничижительные эпитеты в адрес черных и евреев. Наконец, обоих постоянно называли в числе тех артистов, которых юные поклонники рок-н-ролла станут слушать вместо своей нынешней музыки, когда подрастут, пойдут в колледж или обзаведутся семьей.