Уточню: есть разные способы рассказать эту историю. Всякая история — отражение как минимум двух временных периодов (того, когда события происходили, и того, когда они были описаны), а также личного опыта рассказчика. Так что, говоря о появлении Элвиса, я рассказываю о 1950-х гг., глядя из тридцатого года эры хип-хопа и слушая его ушами человека, выросшего в 1960-е и 1970-е гг. Я могу приложить известные старания, чтобы понять, как именно он звучал, когда его голос понесся изо всех автомобильных радиоприемников в 1955 г., но даже в этом случае я неизбежно продолжаю помнить о тех балладах, которые связывают его с Селин Дион и которые я услышал тогда, когда мой вкус уже сформировали фолк-блюзовые фестивали. Некоторые из моих современников справляются с этим грузом довольно своеобразно: они рассматривают пластинки Элвиса, выпущенные на Sun, как творчество «настоящего» Элвиса, а баллады, записанные им на RCA, — как малозначимые коммерческие поделки, — и это вполне обоснованное эстетическое суждение. Однако оно не объясняет, почему и Hound Dog, и Love Me Tender больше месяца провели на вершинах хит-парадов в 1956 г.[53] Сказать, что нечто своевременно, то есть отражает свое время, значит сделать комплимент, равно как будет комплиментом и утверждение, что нечто — вневременное. Но то, что делает явление своевременным, обычно сильно отличается от того, что делает его вневременным.
В этом и заключается принципиальное различие между историей и критикой. Работа критика — обозначить ценность и важность какого-либо явления с точки зрения искусства, что неизбежно предполагает суждение о том, как данное явление воспринимается в настоящее время. Работа историка состоит в том, чтобы рассортировать и объяснить то, что произошло в прошлом, а это влечет за собой попытку понять вкусы и контекст прежних времен, а также предполагает разбор и понимание того, как на критиков и историков прошлого влияло их собственное время.
Всякому, кто занимается исследованием истоков рока, неизбежно приходится иметь дело с работами ранних его историков, которые начали писать в конце 1960-х гг. Авторы этих работ жили в эпицентре рок-революции; они сформировали нарратив, согласно которому Элвис, Берри, Льюис, Биг Джо Тёрнер[54], Литтл Ричард, Рут Браун, Бадди Холли[55], The Drifters[56] и десятки других артистов создали новый стиль и навсегда изменили облик поп-музыки. Они возвели непроницаемые границы между названными артистами и жалкими имитаторами вроде Буна и Джорджии Гиббс[57] и полностью проигнорировали более ранних, «не-рокерских» исполнителей вроде Комо и сестер Макгвайр[58]. Одним из результатов их труда является то, что сегодня крайне трудно найти внятную, исчерпывающую информацию о сцене, которая произвела на свет Буна, Гиббс, Комо и сестер Макгвайр. Другим следствием становится то, что артисты, превозносимые и чтимые в качестве пионеров рок-н-ролла, оказываются полностью вырваны из контекста. Когда Пресли и Бун были самыми популярными певцами среди американских подростков, точно ли они выступали идолами противоположных лагерей? Или же подобное наше нынешнее представление о них обусловлено лишь тем фактом, что несколько подростков-поклонников, со временем ставших рок-критиками, обладали иным вкусом, нежели миллионы их сверстников, получавших удовольствие от песен обоих? И проводили ли сами критики такого рода различия в 1950-е гг., когда были подростками, или же они выучились презирать Буна, повзрослев под музыку Motown, The Beatles и Джими Хендрикса?[59]
Эллен Уиллис, одна из немногих женщин, пишущих о роке 1960-х гг., была единственным заметным критиком, ответившим на последний вопрос утвердительно. В 1968 г. она написала:
Когда мы, те, кто вырос под рок-н-ролл и всегда любил его, чувствуем свое превосходство над остальными, то должны отдавать себе отчет, что это ощущение не слишком оправданно, — по крайней мере, в случае некоторых из нас. Мы все знали, что Элвис велик… но кто из нас имел столь чистую душу, чтобы не слушать Пэта Буна? Я была не столь разборчива, какой могла бы быть, и более того — часто была разборчива не в ту сторону. Я помню, что предпочитала куда более приглаженные, белые версии ритм-энд-блюза черным оригиналам. Во многом из-за того, что белые имитаторы чаще попадали на радио, но отчасти и потому, что Джорджия Гиббс, на мой слух, звучала лучше, чем Лаверн Бейкер[60]; я была одним из тех белых подростков, в угоду которым нашу музыку разбавляли водой[61].
Большинство мужчин — коллег Уиллис утверждают, что обладали той самой чистотой души, которой ей недоставало, по каковой причине, возможно, она и облекла свои воспоминания в форму исповеди. Но мне не кажется совпадением то, что изо всего рок-поколения шестидесятых только женщина-критик сумела признаться в своей любви к Буну — или, по крайней мере, в своем выздоровлении от любви к Буну. Читая исторические труды по року и джазу, я все время поражаюсь тому, что, хотя большинство потребителей популярной музыки составляют женщины и девочки, критики почти всегда мужчины, — или, точнее, тот сорт мужчин, который коллекционирует музыку, а не танцует под нее. Опять-таки, это не всегда плохо (некоторые из них — мои лучшие друзья…), но подобными вопросами уместно задаваться тогда, когда ты пытаешься понять, почему люди любили ту музыку, которую любили, и ненавидели ту, что ненавидели.
Очевидно, что и сам я нахожусь под влиянием своего времени, гендера, расы и класса так же, как и авторы 1930-х и 1960-х гг., поскольку у меня есть собственные предрассудки и личный опыт. Я уверен, что эта книга получилась бы совсем другой, напиши я ее до появления хип-хопа, не будь я гитаристом или же сыном двух разделяющих левую идеологию еврейских профессоров высшей школы, представителей среднего класса, один из которых родился в 1906 г., а другая была австрийской беженкой, академической пианисткой и видной феминисткой, или же если бы я не играл многие годы в барах и не писал бы в газеты, и т. д. и т. п.
В силу этого я не претендую на бóльшую проницательность в сравнении с предшествовавшими мне авторами, — я всего лишь пытаюсь учитывать то, кем они были в современном им контексте и как это повлияло на их вкусы и суждения. В конце 1930-х и в 1940-е гг. одни критики сформулировали определения того, что есть и что не есть джаз, а в конце 1960-х и в 1970-е гг. другие критики сформировали канон: что является и что не является роком. Мы можем уважать эти суждения, не придавая им статус универсальных и не считая выработанные в их рамках категории полезными для нынешних классификаций музыки их времени. Выбор критиков, безусловно, повлиял и продолжает влиять на то, как именно я слышу музыку, но ныне этот выбор — такой же артефакт истории, как и журналы, афиши и интервью, в эпоху которых он был сделан, и даже как сама музыка, о которой были вынесены эти суждения. Не существует никакой «правильной» истории, так как прошлое продолжает меняться по мере того, как меняется настоящее.
Эта работа является попыткой вернуться назад и окинуть знакомые вещи свежим взглядом, чтобы снять с них наслоения прежних воззрений. Как и всякая история, моя книга опускает куда больше, чем описывает, и если я оставил без внимания существенно больше известных сюжетов и почитаемых фигур, нежели обычно принято, то лишь оттого, что и то и другое пространно и подробно разобрано в иных книгах, или оттого, что они никак не пересекаются с избранной мною траекторией повествования.
