До того как начать писать о музыке, я был профессиональным музыкантом. В силу ограниченности своего таланта и вкусов аудитории я не питал особых иллюзий относительно своего артистического призвания, но я занимался тем, что мне нравилось и давало сносный доход. Я был довольно умелым исполнителем, гордился тем, что могу играть в достаточно большом диапазоне стилей и способен, таким образом, удовлетворить запросы самых разных людей. Именно в этом заключается принципиальная разница между большинством музыкантов и теми людьми, которые пишут критику и историю музыки. Пишущие люди стремятся определить эстетические позиции, в то время как исполнители по большей части рассматривают эстетические категории как набор ограничений, из-за которых они теряют работу, хотя вполне способны ее выполнить. Данный подход с неизбежностью сформировал мое отношение к истории музыки: всякое стилистическое разграничение, несмотря на весь тот интерес, который оно представляет, мне видится преградой. Поэтому, описывая эволюцию американской музыки, я всегда ищу связи и способы объединить артистов и стили, которые обычно раскладывают по разным ящикам.
Это не значит, что я предпочитаю преемственность переменам, — скорее я просто восхищаюсь тем, что преемственность проявляется даже среди самых драматичных перемен. Например, нет лучше повода ощутить весь трепет, связанный с ранним рок-н-роллом, нежели тот момент на записи 1954 г. Milkcow Blues Элвиса Пресли, когда после двух куплетов классического медленного кантри-блюза он останавливает группу словами: «Парни, стоп. Это все меня не торкает. Давайте оторвемся по-настоящему», а затем запевает безумное скачущее буги[38]. Точно так же я был зачарован, слушая сделанную в 1928 г. запись Бенни Мотена[39] и его Kansas City Orchestra, на которой трубач, Эд Льюис, прерывает фортепианное вступление Мотена фразой «Эй, Бенни. Кончай этот рэгтайм. Давайте оттянемся по-настоящему», — и принимается петь скэтом[40],[41]. Разница между музыкой Пресли и Мотена очевидна, но так же очевидно и сходство их намерений порвать со старыми ритмами — равно как и желание показать свое мастерство владения стилями ушедшего времени.
Таким образом, одним из основных моих побуждений при написании этой книги было желание избежать априорных суждений об истории жанров, уйти от деления восьмидесятилетней истории популярных стилей на рубрики вроде рэгтайма, джаза, свинга, ритм-энд-блюза и рока. Не потому, что эти рубрики неточны или спорны, но оттого лишь, что я, выходя за их рамки, слышу музыку по-другому и начинаю замечать вещи, прежде ускользавшие от моего внимания.
Этот процесс предсказуемо помог мне осознать, как мой собственный опыт определил мой музыкальный вкус. Если говорить о Пресли, то воспринимать его как революционера от музыки мне мешает тот простой факт, что я родился в 1959 г. В первый раз я увидел его в 1973 г. в телешоу Aloha from Hawaii: его украшенный стразами костюм, лас-вегасская манерность и помпезный звук аккомпанирующего ему оркестра подчеркивали все то архаичное, чрезмерное, нелепое, что всегда сопутствует мейнстримному шоу-бизнесу. С тех пор я осознал важность музыки Пресли и оценил юношескую возбужденность его ранних записей на студии Sun и мрачное обаяние в фильме King Creole, но все это пришло скорее после того, как я читал о нем, нежели после прослушивания его песен или просмотра его выступлений: словом, мне нравится его творчество, но оно никогда не играло важной роли в моей жизни.
В отличие от меня, Питер Гуралник[42], чьи тексты заставили меня пересмотреть отношение к творчеству Пресли, впервые увидел того на телеэкране в 1956 г., когда Гуралнику было двенадцать. Именно поэтому, несмотря на взвешенную и критичную оценку способностей Пресли и понимание всех неоднозначных аспектов его жизни и музыки, Гуралник прекрасно осознает, какое впечатление на мир произвело появление Элвиса: «Мир не был готов к Элвису, — писал он в своем блестящем эссе для иллюстрированной истории рок-н-ролла журнала Rolling Stone. — Многие из рок-н-ролльщиков лучше него понимали ту музыку, которую исполняли. Эгоцентричный гений Джерри Ли Льюис[43], возможно, был даже более талантлив. Чак Берри или Карл Перкинс определенно были шикарнее. Но Элвис точно попал в нерв времени. Он взорвался как ракета, и эхо этого взрыва разносится до сих пор»[44].
Именно этот образ Элвиса до сих пор определяет облик всех исторических нарративов о рок-н-ролле: юный революционер времен That's All Right и Hound Dog, неукротимым голосом, вихляющими бедрами и нахальной усмешкой возвещающий начало новой эры. И я не вижу причин спорить с этим образом, ни с эстетической, ни с исторической точки зрения. Мои любимые записи Элвиса — это его ранние, рокерские песни, и в тех газетах и журналах 1950-х гг., что я читал, он непременно превозносится или проклинается как вождь блюзового восстания против скучных респектабельных бастионов Tin Pan Alley[45].
Но если примитивная энергия записей, сделанных им на студии Sun, позволяет с легкостью поместить Элвиса в компанию рокеров вроде Льюиса, Берри и Перкинса, то его успех — то, каким образом он использовал свой шанс, — с такой же легкостью приведет его в компанию Пэта Буна[46] и Перри Комо[47], которые были почти столь же коммерчески успешными исполнителями хитов 1950-х гг. Гуралник рассказывал мне, что Пресли всегда восхищался способностью Буна исполнять баллады, и писал, что к тому, что мы теперь называем рокабилли[48], Элвиса подтолкнул владелец лейбла Sun, Сэм Филипс. Сам Элвис сказал интервьюеру в 1955 г.: «До этого я в жизни не пел ничего, кроме медленных песен и баллад»[49]. Затем, перейдя от Sun в RCA, он почти сразу стал перемежать рок-номера мечтательной стряпней вроде Love Me Tender и That's When Your Heartaches Begin (старый хит вокальной группы The Ink Spots, который он записал в подарок своей матери в свой первый визит в Sun). Вокалисты и сессионные музыканты крупного лейбла дали ему возможность звучать как настоящая кинозвезда из числа тех, кого он боготворил, обитая в Мемфисе, и песню It's Now or Never, основанную на версии O Sole Mio в исполнении Марио Ланца[50], он считал лучшей своей записью[51].
Так что теперь, обладая преимуществом ретроспективного взгляда, мы можем назвать Элвиса Пресли аналогом Бинга Кросби, заработавшего себе в оркестре Уайтмена репутацию «самого джазового изо всех белых вокалистов», а затем продемонстрировавшего мастерство владения более старыми и куда более спокойными стилями, перейдя к исполнению баллад, написанных композиторами Tin Pan Alley, экзотических гавайских песен, ковбойских номеров и американо-ирландских ностальгических сочинений. В 1956 г. Уайтмен, будучи продюсером на радио и телевидении и отпраздновав пятидесятую годовщину пребывания в шоу-бизнесе, оценил новую звезду компании RCA следующим образом: «Мне кажется, у Пресли есть талант, хотя и требующий правильного обращения, но ему нужно работать над стилем, если он хочет оставаться на вершине, как Кросби или Синатра»[52]. И, с учетом особенностей своего времени, именно это Пресли и сделал.
