Берлин был известен своим слабым и дрожащим голосом, так что его карьера демонстратора песен оказалась короткой. К 1904 г. он получил постоянную работу в качестве поющего официанта в забегаловке на Боуэри[173] под названием Pelham Café — более известной как «У ниггера Майка» из-за владельца, темнокожего еврея Майка Солтера. Берлин оставался здесь до 1907 г., когда он написал свой первый текст песни. Двое работников конкурирующего кафе на Боуэри сочинили локальный хит, исполнявшийся на итальянском диалекте, My Mariucci Take a Steamboat, и Берлин по настоянию Солтера, объединив усилия с пианистом Pelham Cafе, вступил в соревнование, написав Marie from Sunny Italy.

Позже в том же году он был уволен из-за каких-то проблем с пропавшими деньгами и полностью переключился на написание песен. За три следующих года он опубликовал более сотни композиций и постепенно выучился работе с мелодиями и текстами. Тем не менее до конца своих дней он оставался музыкально неграмотным и вынужден был напевать свои песни переписчику. Его ранние сочинения были типичной мешаниной клише Tin Pan Alley, от экзотической танцевальной пародии Sadie Salome, Go Home до умеренно непристойной My Wife's Gone to the Country — Hurrah!, симфонических пастишей вроде That Mesmerizing Mendelssohn Tune и разнообразных этнических диалектных номеров.

В 1911 г. Берлин вырвался из когорты неудачников, сочинив Alexander's Ragtime Band, ставшую самой популярной песней в стране. Тот факт, что в пьесе была всего одна синкопа, позволил более поздним хроникерам отнести ее к «поддельным» рэгтаймам, однако это не помешало ей поднять вторую волну бума рэгтайма, равно как и ее автору — получить прозвище короля жанра: кроме того, точку зрения помянутых историков можно уравновесить мнением Скотта Джоплина, который утверждал, что мелодия Берлина украдена из его еще не опубликованной оперы «Тримониша»[174]. Действительно, про Берлина в тот период ходили слухи, что он ворует мелодии у черных артистов; слухи эти варьировали от уклончивой истории о «маленьком цветном мальчике», которого он постоянно использует как тайного автора, до прямого обвинения в том, что песня Alexander's была написана Люки Джонсоном, черным пианистом, иногда игравшем в Pelham Cafе (Джонсон это отрицал).

Чему бы он ни научился у черных композиторов, Берлин поспособствовал тому, что рэгтайм перестал ассоциироваться с coon song, — отчасти в силу использования иного этнокультурного материала (что можно видеть на примере Sweet Marie, Make Rag-a-Time-Dance with Me и Yiddle on Your Fiddle Play Some Ragtime), — но в основном благодаря эффектным текстам, презентовавшим рэгтайм как модный современный танец, под который притоптывают ногами люди по всей Америке и за ее пределами.

Его International Rag похвалялся тем, что «весь мир кружится под звук международного рэга» (the world goes 'round to the sound of the International Rag), а на обложке его нот дядя Сэм дирижировал хором из голландской девушки, немецкого гусара, гаучо, турка и китайского кули, — то есть хором без единого черного лица[175].

Черные танцоры в то время вообще уже не так часто упоминались в связи с новыми образцами рэгтайма. Кейкуок всегда ассоциировался с черными обитателями американского Юга, а вот turkey trot[176], точно так же произошедший из афроамериканских танцев, уже воспринимался как развлечение безумной современной молодежи. В своем оригинальном виде он появился в Нью-Йорке около 1910-х гг., заимствованный из забегаловок сан-францисского Барбари-Коаст[177], и в целом напоминал тустеп, в котором танцоры хлопали себя по бокам локтями, как птица крыльями (отсюда название), однако сделался настолько популярным, что этим именем стали называться любые «грубые» танцы под рэгтайм. В 1911 г. его уже танцевали на Бродвее и в модных салонах, так что популярный хит Берлина Everybody's Doin' It обзавелся новым слоганом Doin' what? Turkey trot! («Что делают? Танцуют терки-трот!»).

Следующие несколько лет казалось, что новые танцы рождаются чуть ли не каждую неделю, от сексуальных номеров латино до нелепых «звериных танцев», каждый со своим названием. Большинство из них характеризовалось тесным контактом партнеров, синкопированными ритмами и ужасом, который они порождали у наблюдавшей за ними респектабельной публики. Техасский евангелист Мордекай Хэм — известный по большей части ныне тем, что он «спас»[178] Билли Грэма, — создал особенно подробный каталог безумств, включив в перечисление самый первый танец, в котором партнеры сходились крайне близко, — вальс, — и прослеживая «прогресс греха» по мере появления мириадов его следствий:

Несмотря на внушительность приведенного списка, Хэм заверял своих читателей, что это кажущееся разнообразие — лишь уловка: «Неважно, под каким названием они известны, каждый из них — это просто банальный повод пообниматься под музыку… Существуют только два места, где беспорядочные объятия считаются нормальным делом — бордель и танцевальный зал»[180].

К тому времени, впрочем, большинство жителей городской Америки рассматривало вальс и тустеп как вещи безобидные и даже в каком-то смысле старомодные — несмотря на то, что вальсирование было популярным развлечением, к 1910-м гг. и тустеп, и марши Сузы, которые породили его, постоянно высмеивались как вещи нелепые и скучные. Тем не менее деревенская публика и недавние иммигранты еще не привыкли к идее танца, в котором партнеры находятся близко друг к другу. Множество сельских сообществ по-прежнему предпочитало square dance[181] с французскими названиями — allemand, dos-à-dos, chassé, — и семьи приезжих из сельской местности в Нью-Йорке и Чикаго до сих пор подавали друг другу руки, выстраиваясь в порядок деревенского кругового танца. Польки и вальсы были основой репертуара танцевальных залов уже в течение полувека, тем не менее многие родители до сих пор содрогались от ужаса, представляя свою дочь в объятиях какого-нибудь незнакомца. Почтенный танцевальный инструктор Томас Фолкнер писал в своем часто перепечатывавшемся трактате «От танцзала до ада»: «Любая женщина, которая холодна от природы настолько, что не умеет возбудиться идеально исполняемыми движениями вальса, совершенно неспособна сделать своего мужа счастливым, но если она готова предаваться подобным удовольствиям с любым завсегдатаем танцевального зала, то она не та женщина, которую какой-либо мужчина захочет взять в жены»[182].

Несмотря на все сопряженные с ним угрозы, вальс по крайней мере попал в Америку из Европы, и даже не просто из Европы, а из Германии, что было особенно престижно. Новые танцы пришли в залы прямиком из борделей Барбари-коаст, так что беспокойство родителей было вполне объяснимо. Поразительным, однако, было то, что многие из них вскоре сами принялись кружиться и подскакивать под мелодии рэгтайма по будним вечерам в самых шикарных отелях Манхэттена. Причиной этой перемены была пара с привлекательными сценическими именами «мистер и миссис Вернон Касл». Вернон Касл (урожденный Вернон Блайт) был танцором и актером, обладавшим стройной фигурой и безупречным английским акцентом. Его жена, Айрин, дочь врача из Нью-Рошели, была столь же стройной женщиной, знаменитой своей прической каре и крайне модными одеяниями. Каслы неплохо танцевали, но важнее здесь, по-видимому, было то, что они являлись добропорядочной, состоящей в браке парой англосаксов, не похожих на тех евреев, ирландцев и выходцев из Средиземноморья, что составляли тогда основную массу участников шоу-бизнеса. Вернон танцевал и исполнял комедийные номера на Бродвее, но в нем не было и следа привычек и черт обитателей Ист-Сайда или же завсегдатаев забегаловок на Боуэри, и когда пара в 1913 г. дала дебютное выступление в Café de l'Opéra на Таймс-сквер, у нее уже за плечами был успех в парижском Café de Paris. Их представление было уникально сдержанным и утонченным: они тихо просидели за частным столиком около сцены до полуночи, а затем поднялись и полетели по комнате, слово пара очаровательных посетителей, которые по чистой случайности двигались более изящно, нежели остальные присутствующие.