Поражение войск Бомона и потеря Сен-Дени стали последней каплей для тех парижан, чья верность существующему режиму была куплена лишь агитацией бургиньонов и военными успехами англичан. Враг был буквально у ворот. Английские войска были разбиты и деморализованы, администрация обанкротилась, а население голодало. А л'Иль-Адам, великий бургундский герой, спасший Париж от арманьяков в 1418 году, был готов и ждал, чтобы очистить город от англичан. У него с собой было всеобщее помилование от Карла VII, скрепленное его Большой печатью, которое герцог Бургундский получил для тех парижан, которые немедленно изменят свою верность. Вооруженные этим знанием, друзья и знакомые л'Иль-Адама среди ведущих парижских горожан уже готовились к его приходу. Ему тайно передали послание, в котором говорилось, чтобы он был у ворот Сен-Жак рано утром 13 апреля 1436 года.
Л'Иль-Адам прибыл на назначенное место с Ришмоном, Орлеанским бастардом и несколькими тысячами солдат. Стража у ворот не оказала сопротивления, заговорщики открыли ворота, и л'Иль-Адам вошел в город, объявив всеобщее помилование. Так получилось, что человек, который заставил Карла VII, бывшего еще Дофином, бежать из города в 1418 году, теперь, 17 лет спустя, отвечал за его восстановление в качестве короля. Под возгласы "Мир! Да здравствует король и герцог Бургундский!", л'Иль-Адам и его армия прошли по улицам столицы в университетский район, где всегда были сильные бургиньонские настроения и где можно было ожидать наименьшего сопротивления, а затем через остров Сите в основную часть города.
Когда была поднята тревога, англичане разделились на три роты, одна из которых, под командованием Жана л'Аркье, лейтенанта прево, "одного из самых жестоких христиан в мире… толстого негодяя, круглого, как бочка", была направлена для охраны ворот Сен-Дени на севере. Он пробирался по пустынным улицам, и выкрикивая не слишком убедительный призыв: "Святой Георгий! Святой Георгий! Вы, французские предатели, мы убьем всех вас!", прибыл на место, но обнаружил, что горожане добрались туда раньше него. Они уже захватили ворота и направили на л'Аркье пушки, вынудив его присоединиться к общему отступлению войск гарнизона в район Сент-Антуан. После дезертирства бургундцев, лорд Уиллоуби, капитан Парижа, и Луи де Люксембург со своими ротами тоже не добились успеха, обнаружив, что горожане натянули поперек улиц цепи и закидывают солдат камнями в предчувствии конца ненавистного режима. Оставшись в меньшинстве и теснимые со всех сторон, англичане бежали и укрылись в Бастилии[499].
"Сразу же после этого, — записал парижский горожанин в своем дневнике, — коннетабль и другие сеньоры проехали через Париж так спокойно, как будто никогда в жизни не покидали города". Ришмон публично подтвердил всеобщее помилование парижан Карлом VII и огласил приказ, запрещающий его людям останавливаться в любом городском доме без разрешения владельца, оскорблять или грабить кого-либо, кроме уроженцев Англии и наемников. "Парижане ненавидели их за это, и до конца дня каждый парижанин готов был рисковал своей жизнью и имуществом, чтобы уничтожить англичан"[500].
В Бастилии было собрано так много англичан и членов администрации, что их положение было критическим, но Ришмон не хотел осады. Поэтому Уиллоби и Люксембургу позволили договориться о большом выкупе, чтобы получить свободу, и 17 апреля они вывели из города последних оставшихся в Париже англичан. Вместе с ними ушли все те, кто был настолько скомпрометирован связью с оккупационным режимом, что не мог оставаться, от самых знатных, таких как члены королевского Совета, до привратника Счетной палаты, чья деятельность в качестве осведомителя против своих соседей-арманьяков делала невозможным его дальнейшее проживание в Париже. Они ушли в Нормандию под насмешки только что освобожденного населения столицы, а парижане стали праздновать, звоня в церковные колокола, распевая Те Deum и устраивая благодарственные шествия[501].
Вскоре они обнаружили, что радоваться им особо нечему, поскольку они просто поменяли одного деспотичного хозяина на другого. Монета с гербом Генриха VI была обесценена, огромные "займы" требовали с каждого домохозяйства, нехватка продовольствия продолжалась, а солдаты нового французского гарнизона не только ничего не предпринимали, чтобы противостоять вторжениям англичан, но и сами совершали набеги на соседние города и деревни, забирая всю провизию, которую могли захватить. Возвращение и восстановление в должностях и собственности тех арманьяков, которые бежали из Парижа в 1418 году, также стало источником конфликтов и недовольства, поскольку неизбежно лишило собственности тех, кто занял их место[502].
Многие семьи были разделены гражданской войной. Для некоторых это было прагматичным решением. Например, Жорж де ла Тремуй в 1418 году перешел на сторону арманьяков, а его брат Жан, мессир де Жонвиль, остался верен бургиньонам. В результате они смогли сохранить свои семейные владения в неприкосновенности, поскольку Жорж получил земли, конфискованные у Жана, и наоборот. И это был далеко не уникальный случай. Однако для других разлука с семьей была вынужденной. Арнуль Турги, например, остался в Париже после изгнания англичан и стал офицером стражи, но его сын Никез был одним из восьми королевских секретарей, которых заставили уехать, и он остался на службе Генриха VI[503].
Самой печальной из всех была история Жанетты Ролан, родители которой владели домом в "английском квартале" на улице Сент-Антуан, где она встретила и полюбила английского герольда Гилберта Дауэла из Уэксфорда, служившего в свите лорда Толбота, когда тот был капитаном Бастилии в 1434–1435 годах. Пара официально обручилась незадолго до изгнания англичан, после чего Жанетта объявила о своем намерении отправиться на поиски жениха и выйти за него замуж. Ее родители и друзья, опасаясь последствий при новом режиме, делали все возможное, чтобы отговорить ее, но она заявила, что "пока она жива, у нее не будет другого мужа". Она оставалась непреклонной даже тогда, когда Парламент приказал заключить ее в тюрьму, чтобы она не смогла покинуть Париж.
11 января 1437 года Жанетта была отдана на поруки своих родителей под залог в 100 серебряных марок. Ее жених, тем временем, оставался таким же непоколебимым, и 22 января он подал прошение в Парламент, требуя права жениться на ней и забрать ее с собой. Через два дня было вынесено решение: "Суд не разрешает Жанетте уехать с упомянутым человеком из Уэксфорда и стать англичанкой во время войны и раздора между королем и англичанами". Дело по праву должно было рассматриваться в церковных судах, но каноническое право подтвердило бы их брак, поэтому вмешался Парламент. А поскольку вопрос не входил в его юрисдикцию, Парламенту пришлось придумать новое обоснование своего решения: брак был допустим в мирное время, но разрешение его заключения во время войны увеличило бы число врагов короля и поэтому было недопустимо[504].
Эта бессердечная доктрина была более четко изложена в деле Дениз Ле Верра, которая, в начале 1436 года, вышла замуж за купца из Лукки с сильными английскими связями. Когда через несколько недель он был изгнан, она добилась разрешения присоединиться к нему, но после этого они оба были объявлены мятежниками, а все их имущество в Париже было конфисковано. Мать Дениз пыталась добиться отмены приговора на том основании, что ее дочь была обязана по божественному и каноническому праву повиноваться своему мужу и уйти вместе с ним. В 1441 году Парламент подтвердил конфискацию, заявив, что Дениз обязана повиноваться своему королю больше мужа, что она совершила преступление, присоединившись к нему и, как следствие, перейдя на сторону англичан, и что она усугубила это преступление, родив четырех детей в Руане, тем самым пополнив ряды врагов короля[505].
