Еще одним следствием отсутствия безопасности в Париже и его окрестностях стало то, что суд над Жанной д'Арк, который Университет хотел провести в столице, также пришлось перенести в Руан. Герцог Бургундский, испытывая нехватку денег, наконец, согласился продать Деву, а Генеральные Штаты Нормандии выделили 10.000 т.л. (583.333 ф.с.) из налога в 120.000 т.л. (7 млн. ф.с.), предоставленного в августе 1430 года "на покупку Жанны д'Арк, которая, как говорят, была ведьмой и военачальником, ведущим войска Дофина"[345].
Стоит задуматься, что могло бы случиться с Жанной, если бы герцог Бургундский не передал ее англичанам. Поддался бы он на требования Кошона и Университета и отдал бы ее под суд за ересь? Отдал бы он ее за выкуп арманьякам, если бы предложенная сумма была достаточно велика? Оставил бы он ее у себя в качестве потенциального козыря для будущих переговоров с Карлом VII? Или он оставил бы ее гнить в качестве пленницы в Боревуаре? В итоге его решение взять деньги и переложить проблему на своих союзников оказалось весьма дальновидным.
Те же варианты были доступны и англичанам. Очевидно, что они не захотели бы отдавать ее за выкуп, чтобы она могла воевать против них, но не было причин, почему они не могли просто отправить ее в заключение в Англию, ведь, герцоги Бурбонский и Орлеанский, которые оба были захвачены в плен более 15-и лет назад при Азенкуре, все еще находились в английских тюрьмах без надежды выкупиться. Поскольку Жанна была военнопленной, которая никогда не приносила присягу на верность Генриху V или VI, не было необходимости судить Жанну в гражданском суде.
Зачем же тогда было разрешать судить ее церковным судом? На современный взгляд, это кажется удобным способом заставить Церковь выполнять грязную работу для государства. На самом деле в средневековом сознании не было большого различия между ересью и политической изменой, особенно в этот конкретный период, когда радикализм в религии и политике шел рука об руку. В Англии лолларды уже целое поколение были тесно связаны с заговорами и восстаниями против короны, а в Богемии гуситы фактически вели войну против своего католического императора, который в 1420–1431 годах совершил против них пять последовательных крестовых походов. По иронии судьбы, как мы видели, Дева также хотела возглавить крестовый поход против гуситов и продиктовала им письмо, в котором призывала их вернуться к вере или погибнуть от меча[346]. Кардинал Бофорт, который пытался возглавить крестовый поход 1429 года, нападал на еретиков за то, что они подрывают "не только веру, но и все политические правила и управление, подстрекая народ к мятежу и неповиновению своим господам и правителям". Суд над Жанной за ересь не был ни единичным, ни необычным событием: и в Англии, и в Бургундии, в этот же период, Церковь активно преследовала большое количество подозреваемых в ереси. Только в Норвичской епархии в 1428 году осудили 60 мужчин и женщин, трое из которых были сожжены на костре, а в Лилле в 1429 и 1430 годах было арестовано 20 подозреваемых в ереси, из которых по меньшей мере 8 были сожжены[347].
Мотивы Кошона, побудившие его судить Деву за ересь, справедливо подвергались сомнению, но в то же время были сильно опошлены. Как епископ и королевский советник, он был обязан поддерживать авторитет Церкви и государства. Вопиющее неповиновение Жанны церковному учению о женской одежде и поведении и ее упорство в том, что они были определены божественным откровением, лишало Церковь роли единственного проводника между Богом и человечеством. И как показала ее мессианская способность вдохновлять население на сопротивление и свержение своих англо-бургундских хозяев, она также представляла серьезную угрозу для светской власти. Для Кошона и богословов Парижского Университета Жанна действительно исполнила пророчество, но это было пророчество самого Христа: "Восстанут лжепророки и покажут великие знамения и чудеса, чтобы ввести в заблуждение, если возможно, и избранных"[348].
Конечно, существовал риск, что церковный суд признает Жанну невиновной — вот почему, когда Большой Совет издал письмо от имени Генриха VI, разрешающее Кошону действовать, советники сообщили ему, что "мы намерены вернуть ее [Жанну], если окажется, что она не будет осуждена или признана виновной в указанных преступлениях, или в тех из них, которые касаются или затрагивают нашу веру"[349].
Однако вероятность того, что Дева будет признана не виновной, была риском, на который стоило пойти. Если бы она была осуждена за ересь, то ее утверждение о том, что она была послана Богом, было бы дискредитировано, а ее победы на поле боя могли быть приписаны вмешательству дьявола. Что еще более важно, ее осуждение запятнало бы Карла VII. "Я говорю с вами, — сказал ей один из ее допросчиков, — и я говорю вам, что ваш король — еретик и раскольник"[350]. Публичное осуждение Жанны подорвало бы законность коронации Карла и открыло бы путь к коронации Генриха с благословения Церкви.
Жанну привезли в Руан под английским военным конвоем 23 декабря 1430 года и поместили в Руанский замок, где ее держали в камере, закованной в цепи и охраняемой тремя английскими эсквайрами и полудюжиной солдат. Строго говоря, поскольку ее судила Церковь, она должна была содержаться в тюрьме архиепископа или под домашним арестом в монастыре, где ее охраняли бы монахини. Заключение ее в Руанский замок само по себе не было свидетельством того, что ее судьи были политически мотивированы, как предполагали более поздние комментаторы, а практическим признанием того, что она была слишком ценным заключенным, чтобы содержать ее в обычной тюрьме, церковной или гражданской, откуда она могла бы сбежать или быть спасенной. Замок был самым надежным местом в Руане, но он не был нейтральной территорией. Он также был резиденцией нормандского правительства, а Генрих VI и его двор в это время находились в этом же замке. Поэтому с точки зрения общественного восприятия решение держать ее и судить в стенах замка было непродуманным, поскольку оно неизгладимо ассоциировалось с английским режимом и вызывало обоснованные сомнения в беспристрастности суда.
Те свидетели, которые были вовлечены в процесс, а затем были вынуждены давать показания 25 лет спустя на другом процессе по аннулированию приговора, прилагали экстравагантные усилия, чтобы оправдать себя и обвинить "англичан" в манипуляциях и ведении процесса. Однако из 131 судьи, заседателя и других священнослужителей, участвовавших в процессе, только восемь были англичанами, и из этих восьми только двое присутствовали более чем на трех из пятнадцати или более заседаний. Остальные, включая Кошона, были бургиньонами, и две трети из них, выпускниками Парижского Университета[351].
Все надлежащие формы суда над еретиком были соблюдены. Главный инквизитор Франции, который был задействован в суде в другом месте, назначил доминиканского монаха Жана ле Местра представлять его интересы и присоединился к Кошону в качестве второго судьи. В Домреми был послан следователь для опроса семьи, друзей и соседей Жанна; его отчеты были использованы в качестве основы для многих вопросов, заданных на последующих допросах, но они не использовались непосредственно для доказательства или опровержения обвинений, как это было на других современных процессах по ереси. Весь процесс, включая допросы, велся с подробными записями, чтобы инквизиторы могли доказать, что действовали справедливо и что Жанна сама себя разоблачила. У нее не было адвоката для защиты, но это не было исключением для того времени, и она, очевидно, отказалась от помощи, когда она была предложена 27 марта. Когда была предложена возможность пытать ее, что было обычным делом, были опрошены 12 заседателей, но они приняли решение против большинством голосов, девять против трех[352].
