— Плохие? Что это значит? — испуганно спросил Ришар.

Камилла откашлялась и сказала все как есть:

— У меня рак.

Наступило мертвое молчание; потом наконец Ришар с трудом вымолвил:

— Ты… уверена?

— Я ни в чем не уверена, так говорят врачи.

Тут и Ришар осознал всю нелепость своего вопроса.

— Да, разумеется. Я просто потрясен. Сейчас же выезжаю домой.

— Спасибо, — сказала Камилла.

— Я… в общем, я еду. Только предупрежу помощницу. Буду через полчаса.

И он отключился.

Вечером Камилла еще раз пересказала Ришару слова доктора Дюма. Она предпочитала, чтобы он не задавал лишних вопросов, но именно это он и делал в продолжение всей их беседы.

На самом деле она на него не сердилась, ведь он искренне боялся за нее. Этот нескрываемый страх за жену выглядел даже трогательным. Со времени автокатастрофы Камилла уже не раз видела совсем другого Ришара, — таким она его еще не знала. Сначала она узнала, что он осмелился добиваться у матери разрешения отпустить из «Старых лип» Матильду и Юбера. Впервые он открыто, вплоть до скандала, навязывал родителям свою волю. Затем ее удивило то, как он отнесся к кризису их брака. Узнав о ее измене, он, конечно, был страшно шокирован, что вполне естественно, но потом ему хватило ума понять, что корень зла не только в неверности жены. Причина крылась глубже, и в этом несчастье, несомненно, была его доля вины.

Камилла почти не спала ночью. Ришар предложил ей выпить снотворное, но она отказалась. «Если мои дни сочтены, думала она, то пусть хотя бы эти несколько часов бодрствования станут маленькой победой, реваншем над проклятой болезнью, которая через несколько месяцев, может быть, унесет меня вместе с моими надеждами и сожалениями».

Консультация профессора Малуа была назначена на 9 часов утра. Камилла поднялась рано, еще до шести. Теперь ей было трудно долго лежать неподвижно, от этого начинались адские боли в спине.

Завтракала она в одиночестве. Аппетита не было, но она заставила себя съесть тост, намазав на него тонкий слой абрикосового джема. Наливая вторую чашку эспрессо, она услышала, как сверху спускается Ришар. Он ласково улыбнулся ей и спросил, как она спала. Эта ночь и для него оказалась короткой, несмотря на двойную дозу снотворного. «Искусственный сон — не лучший вид отдыха, но он, по крайней мере, избавляет от тягостных мыслей, а это уже неплохо», — сказал он.

В ответ Камилла пожала плечами, словно давая понять, что ей безразлично, спала она или нет. Разве это могло повлиять на исход той судьбоносной встречи, которая предстояла ей через несколько часов?!

Ришар попытался ее успокоить. Вопреки своим привычкам, он не спешил покончить с завтраком. Он предложил Камилле отвезти ее в больницу, но она отказалась, предпочитая ехать туда одна. Единственное, чего от нее добился Ришар, было обещание сразу же после консультации позвонить ему и подробно рассказать все, что она услышит от профессора.

Люка дома не было: он уехал на несколько дней в Бретань, к своему однокласснику, который гостил у бабушки с дедушкой. Погода там была премерзкая, Люк ежедневно жаловался на дожди, звоня родителям. И все же это оказалось очень кстати: лучше уж бретонское ненастье, чем бесконечное уныние, царившее в доме Сен-Реми-ле-Шеврёз.

Ванесса встала, когда ее отец снова поднялся наверх. Она медленно выбралась из своей новой комнаты, опираясь на костыли. Камилла торопливо подошла к ней, чтобы помочь и придержать дверь.

— Ну, как дела, дочь моя? Не рано ли ты встала? — спросила она с легкой иронией в голосе.

Ванесса подошла к кухонной стойке, прислонила к ней костыли и села на табурет.

— Мюсли, как всегда? — спросила Камилла.

Ванесса кивнула. Она не спускала глаз с матери. И вопрос, которого боялась Камилла, не заставил себя ждать:

— Мама, что с тобой происходит?

Что самое трудное, когда человека настигает болезнь? Разумеется, в первую очередь это необходимость вынести это безжалостное сообщение — неожиданное, несправедливое. Во-вторых — и это, может быть, еще труднее, — уберечь от шока своих близких. Некоторым из них можно сказать правду, но при этом утешить, осушить слезы горя, которое причинило такое известие; другим приходится лгать, выдумывая невесть что, лишь бы они не узнали страшную правду.

— Ничего, дочка, я просто безумно устала. Ну, а как ты сама? Тебе стало легче после того, как сняли гипс? Смотри, не опирайся слишком сильно на эту ногу. А шину ты хорошо переносишь?

Но Ванесса не поддалась на эту уловку.

— Мам, да бог с ними — и с этим гипсом, и с этой шиной! Мы о них уже сто раз говорили, все у меня в порядке. А вот у тебя что?

— И у меня тоже, — отозвалась Камилла, держась за поясницу и с трудом разгибаясь.

— Нет, мам, не в порядке. Что это за постоянные боли в спине? Раньше с тобой такого не было.

Камилла попыталась обратить дело в шутку:

— Старею, дочь моя, старею! Ну, ладно, поговорили и хватит. Сегодня тебя повезет к массажисту отец, а у меня назначена внеплановая встреча… связанная с работой.

— А ты разве уже начала работать? — удивилась Ванесса.

— Нет еще. Просто один капризный клиент непременно хочет обсудить свое дело именно со мной. Это займет пару часов, не больше. А что, твои подружки придут сегодня тебя навестить?

Камилла подбросила дочери самый подходящий сюжет разговора, чтобы отвлечь ее от своих проблем.

— Э-э-э… нет, это не подружки.

— Ага, значит, тот красивый брюнет с длинными волосами, которого я едва разглядела в прошлый раз, — так низко он опустил голову, увидев твою старую мать. Смотрите, будьте паиньками, если я задержусь!

— Ну и шуточки же у тебя — прямо в духе Люка!

— Мне почему-то кажется, что вы с ним хорошо ладите.

— Да, он очень милый, — подтвердила Ванесса.

Камилла встала, собираясь вернуться в свою комнату.

— Ну, что ж, тогда ему будут здесь рады. Сейчас приму душ, оденусь и минут через пятнадцать спущусь к тебе: я хочу, чтобы ты меня накрасила, хорошо?

— Ой, это я обожаю! Я тебя сделаю неотразимой!

— Очень мило с твоей стороны. Правда, сегодня мне это не очень-то нужно, но я все же с удовольствием стану… неотразимой.

Профессор Малуа был высоким мужчиной с непринужденными манерами. Обширная лысина на макушке и обрамлявшие ее длинные вьющиеся волосы придавали ему вид чудаковатого ученого, не очень-то совместимый с высокой должностью, которую он занимал в онкологическом отделении больницы Питье-Сальпетриер.

Было ровно 9 часов, когда он шел по коридору, ведущему в его кабинет. Камилла, сидевшая на стуле у стены, мельком взглянула на него и, опустив голову, продолжала перелистывать глянцевый журнал в ожидании профессора. Тот поздоровался с ней, одновременно шаря в кармане в поисках ключей. Несмотря на две огромные папки, которые он держал под мышкой, ему удалось провернуть ключ в скважине. Он отпер дверь и вошел, оставив ее открытой.

Камиллу захлестнула паника. Она представляла профессора величественным, уверенным в себе патриархом, а он совершенно не походил на такого, и ей было страшно вверять свою жизнь в руки этого человека. У нее даже мелькнула мысль: может, сбежать, пока не поздно? Но тут он вышел из кабинета и спокойно представился ей, протянув руку, которую она робко пожала.

— Входите, мадам, прошу вас.

Она вошла и села в одно из глубоких кресел, предназначенных для пациентов.

Профессор завел с ней беседу на самые разные темы, но только не на ту, которой со страхом ждала Камилла. Сначала ее это раздражало: ей не терпелось узнать все подробности, касавшиеся ее болезни; но вдруг она с удивлением почувствовала, что успокаивается: теплый голос профессора словно убаюкивал ее.

— Мадам Мабрек, сейчас я вам объясню, в чем заключается патология, которой вы страдаете, и процесс лечения, которое я вам предлагаю.