Камилла кивнула. Она вцепилась в свою сумку, точно в спасательный круг. Малуа это заметил.

— Не бойтесь прервать меня, если что-то будет непонятно, и… постарайтесь расслабиться, если можете.

Камилла ответила ему бледной улыбкой.

— Мадам Мабрек, у вас обнаружена редкая патология — рак надпочечников. Так называются железы, расположенные над каждой почкой и выделяющие гормоны. В вашем случае опухоль находится с левой стороны. Различные симптомы, которые вас беспокоят, суть отражение этой патологии. Речь идет о раке, который поддается традиционным методам лечения в сочетании с хирургическим вмешательством, — по статистике, результаты вполне удовлетворительны.

Камилла, которая вначале никак не реагировала, вздрогнула при словах «хирургическое вмешательство».

— То есть… операция? — испуганно спросила она.

— Видите ли, на более ранней стадии принято начинать с операции, чтобы удалить больную железу. А затем, для удаления оставшихся раковых клеток, нужна радиотерапия.

— А разве в моем случае так нельзя?

— Нет, мадам, надеюсь, вы меня поняли. Сначала мы должны прибегнуть к самому агрессивному виду лечения — химиотерапии, чтобы свести до минимума размеры опухоли, и уж потом решать, требуется ли хирургическое вмешательство.

Камилла поникла; ей стало ясно, что до успеха еще очень и очень далеко.

— А разве химиотерапия не уменьшит размеры опухоли?

— Не хочу вас обманывать — это меня тревожит больше всего.

— Доктор, прошу вас, будьте со мной откровенны.

— Ну, разумеется, как же иначе.

У Камиллы сжалось горло, она откашлялась и спросила дрожащим голосом:

— Сколько у меня шансов на выздоровление?

— Видите ли, каждый случай имеет свою специфику, я могу только привести вам общие статистические данные: при раке, локализованном на железе, средний показатель выздоровления — две трети. Так что будем надеяться на благополучный исход, — поспешно добавил он.

Камилла никогда еще не рассматривала свою жизнь под таким углом. Сейчас профессор Малуа это сделал — две трети! Как страшно слышать эту цифру, беспощадно определяющую ее шансы на выживание.

— Вы сказали: «Будем надеяться на благополучный исход». Но, согласно вашей статистике, у меня примерно столько же шансов умереть, что и выжить.

— Мадам Мабрек, вы не должны так себя настраивать. Мы сделаем все, что от нас зависит.

Но Камилла его уже не слушала. Словно в тумане, она мысленно видела длинную череду побочных эффектов лечения, которому ее подвергнут. Она уже никогда не будет прежней, лечение изуродует ее тело, слабость не позволит вести нормальный образ жизни.

— А если я откажусь от лечения, сколько времени?..

— Мадам, я врач и не хочу вести разговор в таком ключе!

— Сколько? — упрямо повторила она.

Лицо профессора потемнело.

— Шесть месяцев более или менее нормальной жизни.

— Я могу подумать, прежде чем давать ответ?

— Послушайте, вы молоды, перед вами еще много прекрасных лет жизни. Прошу вас, примите правильное решение.

— Не знаю… Я позвоню вам через неделю, не позже. Мне нужно как следует все обдумать.

— Хорошо, буду ждать вашего звонка, только не затягивайте.

Профессор тепло попрощался с Камиллой и не сразу выпустил ее руку.

Камилла не знала, как ей быть: принять лечение, предложенное профессором, и видеть деградацию своего тела, всех своих способностей, ради результата, который вполне может оказаться неудачным? Отказаться от лечения и насладиться полной жизнью за несколько оставшихся месяцев?

Она уже знала, что Ришар посоветует ей «бороться». Это слово вызвало у нее усмешку: как можно бороться с противником, у которого все козырные карты на руках?! Имеет ли право больной вселять надежду в своих близких, без всяких шансов на выздоровление? Имеет ли он право оставить тем, кого любит, память о его медленной деградации?

Камилла, как и обещала, позвонила Ришару и передала ему все сказанное профессором Малуа.

Она не упустила ни одной подробности, касавшейся лечения, ее шансов выжить и многочисленных вторичных последствий агрессивного воздействия на опухоль. Ришар заверил ее в своей поддержке, обещал помогать на каждом этапе долгого пути к выздоровлению. Он уже готовился сегодня же вечером рассказать все Ванессе и Люку, но Камилла решительно отказалась.

— Нет, Ришар!

— Как это «нет»? Тогда завтра?

— Ни сегодня вечером, ни завтра. Я сама буду решать, когда они всё узнают, — твердо сказала Камилла.

— Но они должны узнать правду!

— Давай обсудим это вечером. Мне нужно сначала во всем как следует разобраться, слишком уж внезапно это на меня свалилось.

— Может, заедешь сюда и пообедаем вместе, хочешь? — спросил Ришар.

Но Камилла мягко отклонила предложение: ей хотелось побыть одной.

— Спасибо, но… мне нужно побыть в спокойной обстановке, чтобы подумать обо всем этом.

Ришару ничего не оставалось, как согласиться.

— Ну, хорошо, тогда до вечера! Если тебе что-то понадобится, звони сразу.

Камилла долго, бесцельно бродила по парижским улицам. Ходьба помогла ей хотя бы частично избавиться от стресса, который цепко владел ею. К трем часам дня Камилла вернулась домой. После долгих раздумий она решила завтра же уехать в Аркашон и провести там несколько дней. Это было единственное место, где она чувствовала себя способной сделать выбор, которому будет следовать, невзирая на все грядущие испытания.

Ришар крайне неодобрительно отнесся к этой идее; он считал, что она только потеряет время для борьбы с болезнью. Но, столкнувшись с твердой решимостью жены, и после бурной дискуссии, где он с трудом скрывал свое неодобрение, ему пришлось смириться. Камилла заверила его, что вернется через пять-шесть дней, не позже, и что это никак не умалит ее шансы на излечение.

Она решила пока ничего не сообщать детям, а чтобы как-то объяснить свой отъезд, сказала им, что должна помочь матери уладить кое-какие семейные дела.

Буссара согласилась до ее возвращения проводить в доме больше времени. А Ришар собирался уезжать на работу позже обычного и возвращаться к шести часам вечера.

После ужина каждый занялся своим делом. Ришар поднялся наверх, чтобы поработать над досье, не требующим отлагательства. Ванесса заперлась в своей комнате. Естественно, чтобы позвонить Франсуа…

Камилла воспользовалась этим затишьем, чтобы забронировать билет на поезд и четыре ночи в отеле, с видом на пляж Перейр. Она не собиралась останавливаться у матери, более того, даже видеться с ней не хотела. Затем она позвонила Матильде, как и обещала. На сей раз, вопреки традиции, они разговаривали коротко: Матильда сразу поняла, что Камилле нужно остаться наедине с собой. Она даже не попыталась ее уговаривать, хотя мысленно уповала на то, что «дочка» все-таки согласится на лечение.

В этот день центр Аркашона был еще достаточно оживленным. Туристы пользовались последними отпускными неделями перед тем, как ринуться в «битву на дорогах». Камилла вышла из здания вокзала и направилась по авеню Гамбетты, с ее бутиками, в сторону дамбы Тьера, где стояли прогулочные кораблики, возившие туристов на всякие экскурсии по заливу. У входа на дамбу реяли на ветру флаги с гербом города. Камилла пересекла площадь и подошла к плавучему доку, расположенному у самого берега. Начинался прилив, волны шумно плескались у опор, державших платформу в конце дамбы. Несколько фотографов-любителей с увлечением снимали груды мидий и устриц, подвешенных в сетках к деревянным столбикам.

Камилла облокотилась на балюстраду, устремив взгляд на Птичий остров с его свайными хижинами. Потом закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Теперь она чувствовала соленые брызги, щекочущие лицо. Смотрела на кораблики, высаживающие туристов. Слышала радостные крики детишек, строивших из песка эфемерные замки, которые грозил смыть подступавший прилив. В каждый свой приезд она задавала себе один и тот же вопрос: зачем она покинула родной город? Почему уже тридцать лет прожила в уверенности, что учеба в Париже была единственным возможным выбором? И как смогла вообразить, что счастье ждало ее где-то далеко от Аркашона?