Первые пятнадцать этажей мы шли по бетону, это оказалось самой легкой частью.

Марши здесь литые, широкие, с деревянными перилами, наспех прибитыми гвоздями. На каждой площадке лампочка в железной сетке.

Ступени засыпаны цементной крошкой, она громко хрустела под подошвой. На четвертом этаже Локхарт остановился, снял ботинок, вытряхнул камешек и сказал:

— Ступайте ближе к стене. Там чище.

Мы поднимались не спеша, первые десять этажей я даже не сбил дыхание.

На пятнадцатом этаже бетон кончился.

Дальше шла стальная лестница, косоуры из швеллера, ступени из рифленого листа, площадки из настила, уложенного поперек и прихваченного сваркой в двух точках.

Настил пружинил под ногами. Между маршами зияли щели в полфута. Через эти щели виднелись нижние этажи, до самого подножия башни. Выглянув, я даже увидел на улочке наш «Плимут», отсюда он казался размером с тараканa.

Местами вообще не было перил. Вместо них натянули проволоку, она кое-где провисала.

— Держитесь левой рукой за косоур, — вдруг заметил Локхарт. — Правую оставьте свободной.

— Это почему? — спросил я.

— Потому что вы правша, значит оружие будет удобнее держать в правой.

С двадцатого этажа задул пронизывающий сквозной ветер.

Этажи открыты всем направлениям со всех четырех сторон света. Тут возведены только колонны, перекрытия, торчащие выпуски арматуры и больше ничего.

Ветер дул с озера в западном направлении. Поэтому как только мы оказывались на новой площадке, порывы воздуха с силой толкали нас в бок. Когда мы ступали на лестницу, ветер успокаивался, чтобы на верхнем этаже наброситься на нас с новой силой.

Я считал этажи по номерам, начертанным черной краской на колоннах у лестницы.

Двадцать второй. Двадцать пятый. Двадцать восьмой.

На этом этаже Локхарт сбавил шаг, я понял, что ему тоже тяжело. Он намного старше меня, плюс заядлый курильщик, еще с армии.

На тридцатом этаже мы остановились передохнуть. Не только потому, что устали. Ветер здесь стал другим.

До тридцатого этажа он дул порывами, рвал в бок и отпускал, как я уже рассказывал. Сейчас он гнал непрерывно, как вода из открытого крана.

В воздухе витали цементную пыль, обрывки бумажных мешков и мелкий мусор. Все это поднималось не снизу вверх к потолкам этажей, а неслось через весь этаж и исчезало в проемах с другой стороны этажа.

И еще гудел весь каркас.

Вой доносился сразу отовсюду. Выла вся стальная конструкция, снизу доверху.

Это было низкое, ровное пение с медленным импульсным биением. Как будто неведомый музыкант играл на органе иногда чуть меняя нажим.

Иногда к вою добавлялся короткий высокий свист, когда ветер проходил через щель между листами настила.

Локхарт стоял, держась за колонну и слушал эту какофонию.

— Так и должно быть? — спросил он. — Мы должны слушать эту чертовщину? Чем мы заслужили это?

— Не знаю, — ответил я, пожав плечами. — Спросим у прораба, когда найдем.

Я достал из брезентовой сумки строительную рацию. Она была тяжелая, завернута в кожаный чехол, ремень перекинут через мое плечо.

— Низ, это Митчелл.

Сначала послышались помехи. Потом раздался приглушенный голос Корбина, с металлическим оттенком:

— Слышу. Где вы?

— На тридцатом этаже. Идем дальше.

— Вас плохо слышно.

— Передай Каллахану, что на тридцатом ветер пробивает этажи насквозь, от этого гудит вся конструкция. Шквального урагана пока нет, дует просто сильный ветер.

— Понял. Заремба спустился восемь минут назад. Он тут, рядом со мной.

— Пусть ждет у рации.

— Он никуда не уйдет. — Затем в рации возникло молчание, голос Корбина изменился. — Митчелл, он просил передать, что перед тем как спуститься, он осмотрел сорок первый уровень. Они все оттуда ушли, оставили двоих.

Я посмотрел на Локхарта. Он тоже слышал сказанное.

— Куда они ушли? — спросил я.

— Наверх. По лестнице, минут двадцать назад.

Мы закончили сеанс связи, я упаковал рацию и дальше мы пошли медленнее и тише.

Начиная с тридцать пятого этажа Локхарт перестал держаться за косоур и начал смотреть на пролет выше, прежде чем войти на площадку. На тридцать восьмом уровне он остановил меня взмахом руки и слушал с полминуты.

Сверху ничего не доносилось, кроме яростных завываний ветра.

На сороковом этаже мы стояли дольше.

По моей спине стекал пот, рубашка под пиджаком намокла. На площадке сильно сквозило, это неприятное сочетание.

Я посмотрел на часы. Двенадцать сорок одна. С того момента, как мы начали подъем, прошло двадцать три минуты.

Локхарт снял каску, вытер лоб рукавом и надел обратно.

— Дальше идем молча, — сказал он. — Если что, я трону вас за плечо. Один раз значит стоять на месте. Два раза надо отходить назад.

Сорок первый этаж отличался от всех предыдущих. Я заметил это сразу, как только добрался до последних ступеней, ведущих на площадку.

Здесь уже имелись почти законченные потолок и пол. Бетонные, без щелей.

Еще здесь стояли внутренние перегородки из блоков, аккуратно выложенные между стен. Дальше коридор с поворотом.

Свет тут тоже другой, не лампочки на проводе, а нормальные светильники в сетках, подключенные к временной линии. Они шли вдоль всего коридора через каждые пятнадцать футов.

Технический этаж. Будущая машинная для вентиляции всех верхних этажей здания.

И еще здесь было намного тише. Ветер сюда не пробился.

Локхарт тронул меня за плечо один раз. Мы стояли на площадке и тут я услышал посторонний звук.

Он донесся из коридора. Там кто-то переступил с ноги на ногу. Ботинок скрипнул по бетону.

Затем щелкнула зажигалка и оттуда потянуло сигаретным дымом. Локхарт показал мне два пальца, ткнул пальцем в пол, мол, оставайся здесь.

И затем он сделал то, чего я совсем не ожидал от человека его возраста.

Он снял каску и отдал ее мне. Затем тихо стянул ботинки и поставил их у стены.

Расстегнул пиджак, но снимать не стал. Вынул револьвер, посмотрел на него и убрал обратно в кобуру.

И пошел в коридор.

Я мог видеть его только первые десять футов, а дальше уже мешал поворот.

Он не шел крадучись, а обычным шагом, в носках по бетону, как по бульвару. Надо же, это оказалось тише любого крадущегося шага.

Наверное потому что когда человек крадется, он переносит центр тяжести рывками, а Локхарт передвигался ровно и без покачивания.

Вскоре он исчез за поворотом. Я остался стоять на месте и слушал, что будет дальше. На всякий случай приготовился помочь.

Сначала ничего не было. Потом послышался короткий глухой стук, будто уронили мешок с песком.

Быстрое движение по бетону. Сдавленный хрип на пару секунд. И почти сразу еще один звук упавшего мешка с песком.

Наступила напряженная тишина. Наконец раздался негромкий голос Локхарта:

— Митчелл⁈

Я быстро прошел по коридору. Двое мужчин лежали в коридоре, в десяти футах друг от друга.

Первый на животе, лицом в сторону, руки за спиной, уже связанные собственным брючным ремнем. Второй смирно на боку, со скрученными в локтях руками.

Локхарт сидел над ним на корточках и вязал ему запястья изолентой, которую достал из кармана.

Оба дышали с закрытыми глазами, оставаясь в глубокой отключке.

Локхарт затянул ленту в последний раз и встал. Лицо у него было красное, он тяжело дышал, впервые так сильно за весь подъем.

— Неплохо — одобрил я. — Как вам это удалось?

— Первого по затылку, в основание черепа. Второго сзади, рукой по шее. — Он вернулся к лестнице, надел ботинки и завязал шнурки, сидя на корточках. — Я научился этому в Чикаго. В Квантико такому не научат. Там только могут палить без разбору.

Я присел над пленниками и осмотрел, это сейчас важнее всего. Даже важнее, чем оперативный допрос

Первый выглядел как и положено работнику на стройке. Лет сорока, крепкий, с толстой короткой шеей.