Он взял очки, подышал на стекло и стал протирать краем скатерти. Руки у него слегка дрожали.

— Скупка и переплавка краденого металла, — сказал Локхарт негромко, глядя на меня. — Вот почему он побежал от нас перепуганный кролик. Он решил, что мы приехали за ним.

— И он не хотел спрятать книгу, — сказал я. — Он хотел ее уничтожить.

Хорак надел очки. И сразу заговорил другим голосом.

— Что вам нужно от нас?

— Нам нужны подробности одного заказа, — сказал я. — Это довольно необычный заказ, мистер Хорак, к вашему племяннику он отношения не имеет.

— Спрашивайте.

Я взял чистый лист из блокнота и нарисовал сосуд.

Рисую я плохо, но геометрию передать сумел. Круг, составленный из четырех дуг, две большего радиуса напротив друг друга и две меньшего между ними.

Проставил размеры, которые снял с бетона, пять с четвертью дюйма и четыре и три восьмых дюйма. Пририсовал профиль кромки с насечкой и указал шаг в три восьмых дюйма.

Подвинул к нему. Хорак посмотрел на рисунок.

Взял его двумя руками и поднес ближе к лампе.

— Кватрефолио, — сказал он. — Четырехлистник. — И, не поднимая головы: — Латунь или бронза?

— Бронза. С патиной.

— Патина искусственная. Такую делают за две недели, аммиаком и опилками. — Он повернул рисунок. — Насечка по кромке сделана накатом, по воску. Резцом такое тоже можно сделать, но это не мой стиль.

— Вы это делали?

Хорак положил рисунок на стол.

— Я делал такое как-то раз, — сказал он. — Помню это хорошо, потому что заказ был странный.

Он подвинул к себе книгу и стал листать назад, к более ранним страницам. Делал это не наугад, а шел по всем годам, помечая углы ногтем.

— Не в этом году, — бормотал он. — И не в позапрошлом. Летом. Жарко было, а печь я пускал ночью.

Он остановился.

— Вот.

Страница была написана его почерком, простым карандашом, разлинована по графам.

Дата стояла 11 августа 1970 года. Эскиз на правом поле тот самый четырехлистник, в двух проекциях, с разрезом по кромке и с проставленными размерами. Я сверил с блокнотом.

Пять с четвертью дюйма, четыре и три восьмых дюйма. Насечка, шаг три восьмых.

Совпало по всем трем параметрам.

— Читайте вслух, — сказал Локхарт.

Хорак повел пальцем по листу книги.

— Одиннадцатое августа семидесятого. Отливка по выплавляемой модели. Бронза, состав девяносто на десять. Вес шихты двадцать два фунта четыре унции, вес готового изделия семнадцать фунтов одиннадцать унций, угар и литники остальное.

— Количество?

Он посмотрел на Локхарта.

— Два экземпляра.

Я поднял голову.

— Их было два?

— Ну да, — повторил Хорак. — Заказ на две одинаковые чаши. Я так и отлил, из одной модели, двумя заливками в один день. И еще сделал запись, вот: «отделка вручную, шабрение, патинирование заказчиком».

— Что это значит?

— Что патину они делали сами. Я отдал в металле, они были чистые. — Он поднял глаза. — Меня это удивило. Обычно просят стилизовать под старину, я так и делаю. А тут они сказали, не надо, мы сами.

Локхарт достал блокнот.

— Какая была цена?

— Четыреста восемьдесят долларов за обе чаши. — Хорак повел пальцем ниже. — Аванс двести, остаток при получении.

— Как платили?

— Тут написано. — Он поднес книгу к лампе. — «Чек. Аванс оплачен чеком».

— Кто выписал чек?

Хорак долго смотрел на строку.

— Я записываю плательщика, — сказал он. — Всегда записываю, потому что чек надо нести в банк и там спрашивают кто плательщик.

Он прочел нам название.

— «Институт классических исследований Мэйфилд». Округ Колумбия.

Локхарт перестал писать.

— Повторите.

— «Мэйфилд Инститьют оф Классикал Стадиз». — Хорак произнес это по слогам, медленно, как и положено иностранцу, не до конца освоившему английский язык. — Так было написано на чеке, вот я и записал.

— Адрес указан?

— Адреса нет, но есть телефон. — Он повел ногтем в самый низ графы. — Тут, мелко написано. Я всегда указывал, чтобы позвонить когда будет готово.

Он назвал номер. Вашингтонский, с кодом округа Колумбия. Я записал его дважды в блокнот и на отдельный листок, который сложил и убрал в нагрудный карман, под пуговицу.

— Фамилия человека?

— А вот этого я не записал. — Хорак покачал головой. — Он приехал сам и забрал. Это было только один раз.

— Опишите его, если помните.

Старик помолчал.

— Я плохо помню лица, мистер, — сказал он. — Тем более уже прошло два года. Я помню его рост, потому что я видел, как он стоит и слышал его голос.

— Этого вполне хватит.

— Он был высокий. Выше вас на полголовы. — Он кивнул на Локхарта. — Стоял очень прямо. Не двигался, пока я говорил, совсем не двигался, руки по швам. Так стоят военные.

— А какой у него был голос?

— Тихий. Не говорил ничего лишнего. Спросил только три вещи, состав сплава, толщину стенки и вес. — Хорак поднял палец. — Вот это я хорошо запомнил, меня такое за сорок лет работы спрашивали только дважды в моей жизни.

— Почему это так важно?

— Потому что толщина стенки в такой чаше нужна только для одного. — Хорак посмотрел прямо на меня. — Чтобы сосуд не остыла быстро, когда в него нальют горячую жидкость.

В кухне стало очень тихо. Снаружи, снизу, от реки, донесся долгий гудок, снова паровоз.

Локхарт закрыл блокнот.

— Мистер Хорак, — сказал он. — Книгу мы пока изымаем. Оформим по описи, с распиской, копию оставим вам. Она надолго понадобится нам.

Старик кивнул.

— Хорошо, забирайте.

— И еще кое-что. Ваш племянник ответит по нескольким статьям закона, я не стану вам врать, что это пустяк.

— Я понимаю.

— Решение по его действиям будет принимать прокурор и суд, а не я. Но если вас спросят, я скажу, что вы сотрудничали со следствием с первой минуты.

Хорак снял очки и положил на клеенку.

Затем он сказал то, ради чего, наверное, и стоило ехать в Маккиспорт.

— Мистер. — Он смотрел не на нас, а на книгу. — Мой дед приехал сюда в восемьдесят третьем году, первые шесть лет работал в шахте в Коннелсвилле. Мастерскую он открыл, когда ему стукнуло сорок четыре года. На вывеске до сих пор стоит его имя, а не мое.

Он положил ладонь на коленкор.

— Я не знаю, что вы нашли в Питтсбурге. Вы не говорите и правильно делаете. Но вы спросили меня про эту странную вещь, которую я отлил своими руками, я выложил вам все что знал. — Он поднял голову. — Спрашивайте еще, пока я помню.

Я спросил про вторую чашу.

Старик на минуту задумался, потом рассказал, что отдал обе покупателю, он забрал их сразу в один прием, в деревянном ящике с опилками.

— А что же стало с моделью? — спросил я.

Я знал, что восковую модель уничтожают при выплавке, это суть способа. Но пресс-форма для воска гипсовая и разъемная, она могла сохраниться.

Хорак повел нас в цех, отпер ключом внутреннюю дверь и включил свет. Те самые лампы под потолком, которые мы видели с улицы час назад.

Цех оказался маленьким, тут стояло всего три станка, с земляным полом в формовочной части и с горном в дальнем углу. У стены стояли ряды стеллажей, на них множество гипсовых форм, сотни и сотни, каждая с бумажной биркой на бечевке.

Хорак прошел вдоль стеллажей, ведя рукой по полкам, останавливаясь и щупая бирки пальцами, прочесть их он уже не мог.

На пятом ряду он остановился.

— Это должно быть здесь.

Полка пустовала. На пыли остался чистый прямоугольник.

— Форма стояла тут?

— Да, я точно помню. — Хорак провел ладонью по пустому месту. — Я сохраняю все модели, так меня научил отец. Я никогда ничего не выбрасываю, мистер. За сорок лет ни одной формы не выбросил.

Локхарт посмотрел на меня. Я достал из кармана сложенный листок с телефонным номером фирмы покупателя и убедился, что он по-прежнему на месте.

Выехали мы в пять утра.