Дождь летел уже горизонтально через весь этаж. Он вовсе не падал, а шел стеной с востока на запад, в проемах стояла водяная пыль, подсвеченная серым светом.

Бытовка прораба стояла в северо-восточном углу, у самой лестницы, короб на деревянных подкладках, обшитый вагонкой, с единственным окном, затянутым полиэтиленом. Дверь не заперта и хлопала на ветру.

Внутри стол, табурет и остывшая печка-буржуйка. Над столом приколоты кнопками бумаги, график подачи, список бригады, календарь с рекламой инструмента и сильно выцветшая фотография женщины с двумя детьми.

Зеленый металлический шкаф в углу. Ключ подошел с первого раза.

В верхнем ящике лежали три папки и журнал. Именно такой, как его описывал Салливан, большой, в твердом переплете, с разграфленными типографскими листами. На обложке наклейка — объект, участок, номер тома, второй том за этот год.

Я поставил фонарь на стол, стеклом вверх, свет рассеянно светил в потолок по всей бытовке. Задумался, осматриваясь.

На этаже никого нет. Где тот, о котором говорил монтажник? Он спрятался где-то в здании, уйти отсюда нельзя. Пока они сидят тут, почему бы не попробовать выяснить истинную причину произошедшего?

Я взял журнал, открыл на последних записях и стал читать с конца.

Слева номер узла по монтажной схеме. Затем отметка элемента, число болтов в соединении, диаметр и марка. Графа «метод натяжения», фамилия бригадира, число и подпись. И наконец графа приемки: число, фамилия инспектора и тоже подпись.

В графе метода везде стояло одно и то же сокращение, я сначала не понял, а потом сообразил, написано поворот гайки.

Это не затяжка на глазок. Болты высокой прочности в таких узлах тянут не моментом, а углом.

Гайку доводят до плотного прилегания, ставят на ней и на торце болта по метке керном, а потом доворачивают на строго заданную часть оборота, обычно на треть или на половину, в зависимости от длины болта. Болт при этом вытягивается на расчетную величину.

Вытяжка создает натяг. Инспектор проверяет не силу, а метки, ушла ли гайка на нужный угол или нет. Метки на головках видно глазом, подделать их трудно, так как керн оставляет след.

Я просмотрел номера узлов. Четырнадцать номеров, с А-41 по А-54, с пропусками. Каждый номер встречался не один раз.

Первая запись по узлу А-41 стояла в мае. Болты поставлены, натянуты, приняты, стоит подпись инспектора.

Вторая запись по тому же узлу в июле. Графа примечания заполнена от руки, мелким почерком Салливана: «распустить, снять болты, установить новые, натянуть заново. Распоряжение конторы через Брэдшоу».

Третья сделана в сентябре, написано же самое.

И так по всем четырнадцати узлам.

Три раза за лето сняли и поставили заново все болты в четырнадцати узлах верхнего пояса. Это сотни болтов, недели работы бригады из девятнадцати человек, деньги, за которые кто-то платил и не спрашивал зачем.

Я взял карандаш со стола и стал выписывать на обороте графика подачи.

Если соединение не держит, причин может быть три.

Первая это болты. Партия негодная, брак по прочности, вытягиваются не на ту величину. Тогда их меняют один раз, на этом все. Если меняют второй раз, значит, дело не в болтах.

Дело может быть в работе. Бригада тянет неправильно, не доводит до прилегания, портит метки.

Тогда меняют не болты, а бригаду, может, ставят над ней второго инспектора. Ни того ни другого в журнале нет, бригада во всех записях одна и та же, фамилия бригадира тоже.

И наконец причина может быть в металле.

Я перелистал на начало папки.

В первой папке лежали сертификаты на поставку. Я знал их по делу о мошенничестве еще прошлго года.

На каждую партию проката завод выдает документ с результатами испытаний. Там указан номер плавки, химический состав по основным элементам, предел текучести, прочности, относительное удлинение и ударная вязкость.

Сертификаты шли подшитые по датам, с февраля по июль.

Я стал искать те, что относятся к поясу.

Нашел четыре листа. На каждом в шапке номер плавки, и перечень элементов, отгруженных из этой плавки, с заводскими номерами отправки.

Я вернулся к журналу и стал сверять номера элементов, записанные Салливаном в графе отметки, с перечнями в сертификатах.

Сверял строчку за строчкой, при свете фонаря, лежащего на столе. Все четырнадцать узлов собраны из элементов одной плавки.

Номер стоял везде один, четырехзначный, с буквой. Я выписал его на обороте графика и обвел дважды.

Остальные узлы пояса, те, что не переделывали ни разу, шли из других плавок. Их номера были разные.

Четырнадцать узлов, три переделки, одна плавка.

Я сел на табурет.

Болты тут ни при чем. Их меняли три раза именно потому, что никак не могли признать очевидное, конструкцию держат не болты, а металл вокруг отверстий.

Если сталь негодная, в ней повышенная сера или грубое зерно, прокат с расслоем, то под натягом она начинает трескаться по кромке отверстия, трещины идут от отверстия к краю. Снаружи, под суриком, этого не видно. Видно только одно, что соединение опять ослабло.

Тогда на объект приезжают, велят распустить болты и поставить новые. И так делали три раза за лето.

Я посмотрел в графу приемки.

Фамилия инспектора стояла в каждой записи одна и та же. Во всех сорока двух записях по этим четырнадцати узлам, за май, июль и сентябрь, приемку подписывал один и тот же человек.

Я пролистал журнал в обратную сторону, на другие участки.

Там фамилии инспекторов менялись. Их было четверо, они шли вразнобой, как и положено, потому что инспекторы работают по графику и разной загрузке.

А на поясе всегда один.

Я положил карандаш. Внизу я говорил Локхарту, что все сходится слишком хорошо, и объяснил ему про срыв вихрей и шквальный ветер. Я считал, что понимаю, зачем человек ставит термит на пояс ферм.

Теперь, с журналом на коленях, я уяснил другое. Человек, который хочет свалить башню, не чистит узел шкуркой и не размечает на нем мелом прямоугольник по угольнику. Он не оставляет рядом ножовку по металлу и банку с маркировочной краской.

Все это делает человек, который хочет вырезать из узла кусок стали и отдать его в лабораторию. А термит у него стоит тут не для того, чтобы жечь металл. Термит, чтобы с ним разговаривали и наконец услышали.

Я собрал в папку сертификаты, сложил ее вместе с журналом и сунул под пиджак, прижав локтем. Фонарь взял в левую руку.

В этот момент этаж залило светом. Белая вспышка прошла через все проемы разом, и каркас на секунду стал черной решеткой на белом.

Потом наступила темнота. Через мгновение раздался удар грома, как хлопок прямо над головой, сталь отозвалась на него протяжным гулом.

Шквальный ветер добрался до башни. Все, что было до этого, оказалось только легким сквозняком.

Теперь в проемы ударило по-настоящему. Вагончик бытовки повело, он скрипнул на подкладках и сдвинулся дюйма на два. Полиэтилен на окне лопнул с треском и вылетел наружу вместе с кнопками. Со стола снесло бумаги, календарь с рекламой инструмента улетел в темноту.

Я вышел наружу, пригнувшись и держась за дверной косяк.

Этаж превратился в сплошную трубу. Дождь бил повсюду в нем уже не разобрать отдельных струй.

Ветер нес мусор, обрывки мешков, щепу, кусок рубероида, который прошел через весь этаж на уровне пояса и исчез в западном проеме.

За наружным контуром, в полусотне футов, медленно двигалась стрела башенного крана. Заремба освободил ее перед уходом, теперь она стояла по ветру и ходила, как флюгер, вправо и влево на несколько градусов.

Я пошел к лестнице, вдоль внутренней стены, боком, держась за выпуски арматуры. На полпути увидел его.

Он прошел по открытой части этажа, в двадцати футах от меня, слева направо, от северной лестницы к тому маршу, который ведет наверх, на кровлю.

Высокий. Худой. Без каски, видимо, сорвало или он снял сам.