— Забрал.

Блокнот лежал у меня в кабинете, в бумажном конверте с описью.

Маленький, в клеенчатой обложке, три с половиной дюйма на пять с половиной. Такие продают в любой аптеке за тридцать центов. Углы обтрепаны, резинки нет, на обложке кольцо от стакана.

Внутри двадцать одна страница исписана карандашом.

Никаких слов и цифр. Столбцы букв, разбитые по пять, по восемь групп в строке, аккуратно, ровным мелким почерком, без помарок и единой стертой буквы.

Чен снял с обложки отпечатки к семи вечера. Все принадлежали Гловеру, кроме двух смазанных на задней крышке. Потом он отдал блокнот нам и ушел домой, впервые за двое суток.

Мы сели в моем кабинете в восемь вечера.

Локхарт снял пиджак и повесил на спинку стула. Дороти перед уходом принесла нам полный кофейник и коробку печенья. В отделе к девяти не осталось никого, кроме дежурного на телефоне.

Первым делом я переписал текст начисто, крупно, на листы разлинованной бумаги. Двадцать одна страница ушла на одиннадцать листов. Локхарт проверил за мной букву за буквой, я следил по оригиналу. На это ушел час.

— Теперь что? — спросил он.

— Будем считать буквы.

— Все?

— Да. Сколько раз встречается «а», сколько «б» и так далее.

Локхарт посмотрел на одиннадцать листов.

— Тут минимум три тысячи знаков.

— Около четырех.

Он придвинул стул.

Считали до половины двенадцатого, вдвоем, по очереди, один читает вслух, второй ставит палочки в таблицу. На середине сбились и начали заново с шестого листа.

Потом я свел таблицу в столбик и подсчитал доли.

— Смотрите, — сказал я. — «Е» составляет двенадцать и одна десятая процента. «Т» девять и две. «А» восемь процентов. «О» семь с половиной. Дальше идут «н», «и», «с», «р».

— И что это значит?

— Это обычный английский текст. — Я развернул таблицу к нему. — В английской газете «е» составляет примерно двенадцать процентов, «т» девять. Здесь то же самое, буква в букву.

— Он что, писал открытым текстом?

— Да, только переставленным.

Локхарт потер глаза.

— Объясните так, будто я и впрямь полицейский из Чикаго.

— Есть два способа зашифровать текст. Первый — заменить одни буквы другими. Тогда частоты съезжают, вместо «е» на первом месте окажется какая-нибудь «к». Второй способ, буквы оставить, а порядок перемешать. Тогда частоты остаются прежними, потому что буквы те же самые, просто лежат не в том порядке. — Я показал на таблицу. — Здесь частоты нетронуты. Значит, это второй способ. Перестановка.

— И как его расшифровать?

— Обычно текст выписывают в столбцы и читают по строкам, а порядок столбцов задают ключевым словом. Нужно узнать две вещи, сколько здесь столбцов и в каком порядке они расположены.

— А сколько может быть таких столбцов?

— Всего знаков три тысячи восемьсот сорок. — Я написал число на полях. — Если столбцы заполнены целиком, число столбцов делит его без остатка. Делители — два, три, четыре, пять, шесть, восемь, десять, двенадцать, пятнадцать, шестнадцать. И так далее.

— Уже легче.

— Ненамного. Даже если столбцов семь, у них пять тысяч сорок порядков.

Локхарт налил себе кофе.

— А если знать слово?

— Если знать ключ, порядок получается сам собой. Буквы слова расставляют по алфавиту и нумеруют.

Он поставил чашку.

— Тогда думайте, какое тут ключевое слово.

Я думал минут пять. Потом взял чистый лист и написал сверху: NAMA.

— Попробуем это.

— Что это?

— Приветствие. Митраистское. «Нама Себесио».

Локхарт не пошевелился.

— Четыре буквы, — сказал я. — Три тысячи восемьсот сорок делится на четыре.

Я расчертил лист на четыре столбца и стал выписывать. Через двадцать минут стало ясно, что ничего не выходит, в «NAMA» две «а», порядок столбцов получился неоднозначным, обе попытки дали кашу.

— Дальше, — сказал Локхарт.

Я написал: MITHRAE.

Семь букв. Все разные. Три тысячи восемьсот сорок на семь не делится, остаток четыре, значит, последняя строка неполная и четыре столбца длиннее остальных на один знак. Это я учел.

Расставил буквы по алфавиту: A, E, H, I, M, R, T. Отсюда номера: M — пятый, I — четвертый, T — седьмой, H — третий, R — шестой, A- первый, E — второй.

Выписал первый столбец, второй, третий.

На четвертом Локхарт наклонился над листом.

Поперек строк, вразбивку, но уже разборчиво, читались слова.

— Стоп, — сказал он. — Вот тут. «S-E-P-T». Сентябрь?

— Да, верно.

Мы молча дописали страницу.

Потом Локхарт отодвинулся от стола, взял свой остывший кофе и выпил его до дна.

— Митчелл. Что такое «Митрэ»? Это то, что я думаю?

Я посмотрел на часы. Без четверти два.

— Латынь, — продолжил он. — Дательный падеж, я правильно понимаю? Вы вчера при мне не задумались ни на секунду. Вы не подбирали ключ. Вы его вспомнили.

Я положил карандаш.

Можно было соврать. Сказать про старое дело в Мэриленде, университетский курс и случайно прочитанную книгу. Он бы сделал вид, что поверил, потому что деваться нам уже некуда. Через неделю он бы узнал сам.

— Сядьте поудобнее, — сказал я. — Это надолго.

Я рассказал ему про декабрь семьдесят второго. Про подвал в Фогги-Боттоме, где на стальном помосте лежал адвокат Реймонд Корвин в костюме «Брукс Бразерс», с монетой во рту и клеймом скорпиона на груди. Про надпись дорожной краской на бетоне: «DEO SOLI INVICTO MITHRAE». Про созвездия, спроецированные на стену через металлические трафареты. Про семь дюбелей по кругу и слово CORAX мелом на спине пиджака.

Затем про антиквара Принса с Висконсин-авеню, который вспомнил продавца денария и через двое суток висел вниз головой в собственном магазине, среди рассыпанных по полу монет.

Про Дэниела Форреста на складе у Анакостии, с надписью MILES на спине.

Про семь ступеней посвящения и людей, считающих, что кровь укрепляет общественный порядок.

Локхарт слушал не перебивая. Он не перебил ни разу за сорок минут.

— Это ваше дело, — сказал он наконец. — Дело, которое у вас забрали. Я слышал про это. И которое отдали мне.

— Да, это оно.

— Одиннадцатого августа. — Локхарт смотрел в стол. — Мне его вручили в Чикаго на второй день после возвращения из отпуска. Сказали, поедете завтра. Я решил, что это повышение.

— Это был способ убрать меня от дела.

— Может, и то и другое.

Он встал, прошелся до окна и обратно.

— Почему вы молчали до сегодняшней ночи?

— Потому что мне велели передать вам материалы и не мешать. И потому что я не знал, кому можно говорить. — Я тоже встал. — Эти люди заранее знали, куда я поеду и каким маршрутом. Один раз меня из-за этого чуть не убили на Роут-пятьдесят. Утечка идет из Бюро.

Локхарт остановился у окна.

— А теперь вы уверены?

— Про вас да. Вы вчера пошли на платформу без приказа и вопреки прямому запрету Рэндалла. Если бы вы работали на них, вы стояли бы у своей двери и смотрели как убивают президента.

Он долго молчал.

— Ладно, — сказал он. — Садитесь. У нас еще семь листов.

Мы закончили в четыре двадцать утра.

Текст оказался короткий, дальше в блокноте шли пустые группы, набитые случайными буквами, чтобы столбцы вышли ровными.

Записи без единого имени. Дата, буква, сумма, иногда одно слово.

СЕНТ ДВЕНАДЦАТЬ Л ДВЕСТИ СЕНТ ЧЕТЫРНАДЦАТЬ М ДВЕ ОДИН НОЛЬ НОЛЬ СЕНТ СЕМНАДЦАТЬ ПИТТ ЗАКРЫТО СЕНТ ДЕВЯТНАДЦАТЬ ВХОД ПОДТВЕРЖДЕН ЧЕСАПИК СЕНТ ДВАДЦАТЬ ОДИН ДВАДЦАТЬ СОРОК ПЛЮС МИНУС ОДНА ПОСЛЕ ПОДТВЕРДИТЬ ДВА ДВА ТРИ ВОСЕМЬ ОДИН ЧЕТЫРЕ НОЛЬ СЕМЬ НОЛЬ ЧЕТЫРЕ ВТОРОЙ ЧЕТВЕРГ

Локхарт прочитал вслух дважды.

— Двенадцатое, буква «Л», двести долларов, — сказал он. — Двенадцатого к Лейси во Флашинг пришел человек и дал аванс. Двести вперед, триста после. Совпадает.

— Четырнадцатого «М», две тысячи сто. Половина от четырех тысяч двухсот. Меррик получил первый чек.