— Девятнадцатого «вход подтвержден, Чесапик». Девятнадцатого его вписали в бригаду вместо заболевшего осветителя, через балтиморскую фирму.

— Двадцать первое, двадцать сорок, плюс-минус одна минута.

Локхарт положил лист.

— Он вел бухгалтерию, — сказал он. — Стрелок вел расходную книгу, как приказчик в лавке. Зашифрованную, но вел.

— Он вел ее не для себя, а для отчета.

— Для кого же?

Я показал на предпоследнюю строчку.

— Вот для этого номера.

Локхарт посмотрел на цифры. Двести двадцать три, восемьдесят один сорок. Добавочный семьсот четыре.

Он вытащил из внутреннего кармана прозрачный конверт с карточкой Лейси, положил рядом. Номер на карточке «Тайдуотер Секьюрити Консалтантс» совпадал до последней цифры.

Потом я достал из своего стола сложенный вчетверо листок. Тот самый, который убрал под пуговицу нагрудного кармана в кухне Мартина Хорака, в Маккиспорте, три дня назад. Там был выведен вашингтонский номер, записанный в книгу заказов, чтобы позвонить заказчику, когда чаши будут готовы.

Двести двадцать три, восемьдесят один сорок.

Я положил все три бумажки в ряд. Локхарт смотрел на них, не прикасаясь.

— Это ваш номер из Питтсбурга.

— Это номер, который литейщик записал в книгу заказов в семьдесят втором году, когда ему заплатили чеком «Института классических исследований Мэйфилд». По этому номеру я звонил в понедельник. Мне ответила женщина и сказала, что заявки они не принимают.

— А добавочный?

— Комната семьсот четыре, дом тысяча шестьсот шестнадцать по Кей-стрит. Секретарская служба. Тридцать долларов в месяц, адрес, почтовая ячейка и человек, снимающий трубку. Она отвечает и каждый раз называет другую фирму.

Локхарт встал и заходил по кабинету.

— Значит, так, — сказал он. — Литейщику в Маккиспорте платит «Мэйфилд». Лейси во Флашинге дает карточку «Тайдуотер». Стрелок записывает для отчета один и тот же номер. Три разных фирмы, штата, а трубку снимает одна и та же женщина за одним столом.

— И, скорее всего, ни разу не видела никого из них.

— Связи по бумагам между фирмами нет. — Локхарт остановился. — Кроме телефонного счета.

— Который оплачивает юридическая контора по постоянному поручению за группу клиентов. Я это недавно получил из телефонной компании.

Он вернулся к столу и сел.

— Митчелл. Скажите мне то, о чем вы думаете с трех часов ночи.

— Нас не отвлекали от «Мэйфилда», — сказал я. — Нас в него ткнули носом.

— С другой стороны.

— Мы неделю ходили вокруг бумаг, там Делавэр, попечители, банк и три недели ожидания ответа. А вчера в двадцать сорок три та же самая контора организовала покушение на президента у нас на глазах выстрелом из бутафорской телевизионной камеры.

Локхарт показал на третью строчку.

— Еще одно, — сказал он. — «Сент семнадцать, Питт, закрыто».

Я молчал.

— Семнадцатого сентября, в понедельник утром, в переулке в Стрип-дистрикт нашли тело Дональда Сеймура, двадцати шести лет, младшего служащего казначейства. — Локхарт держал лист двумя пальцами. — В моем деле это эпизод номер один. Я вылетел в Питтсбург во вторник вечером, вы прилетели в среду. Из-за этой строчки в блокноте у моего дела и у вашего мертвого интервала теперь одна нумерация.

Он положил лист на стол рядом с карточкой и с листком Хорака.

— И последняя строчка, — сказал он.

«ВТОРОЙ ЧЕТВЕРГ».

— Второй это что? — спросил Локхарт. — Второй платеж? Вторая встреча?

Я смотрел на два слова и думал про кухню в Маккиспорте, про стеллаж с гипсовыми формами и про чистый прямоугольник в пыли на пятой полке.

— Заказ был на две штуки, — сказал я. — Хорак отлил две чаши из одной модели, в один день, двумя заливками. Одну использовали в питтсбургском переулке в понедельник.

— А вторая где-то лежит, — задумчиво заметил Локхарт.

За окном над крышами домов на Пенсильвания-авеню начинало сереть. На стройке нового здания Бюро зажглись прожекторы на верхнем ярусе. Рабочие приходили к пяти.

Дороти оставила нам кофейник. Кофе в нем кончился в час ночи.

Локхарт взял со стола свой пиджак, но надевать не стал, положил на колено.

— Вторая чаша, — сказал он. — Где она может лежать?

— Где угодно. В чьем-нибудь буфете, сейфе или в ящике с опилками в подвале.

Он посмотрел на одиннадцать листов с расшифровкой, карточку Лейси и сложенный листок Хорака, лежащие в ряд.

— Хорошо, — сказал он, встал наконец и надел пиджак. — Пойдем не от этого, а от баллона. Чашу отлили в семидесятом или в семьдесят втором, мы даже год не знаем точно. Баллон испытан в апреле прошлого. По нему есть бумага, номер и человек с молотком, который эту дату выбил.

Дороти пришла в восемь с двумя картонными стаканами кофе и увидела нас. Она поставила стаканы, забрала пустой кофейник и сказала, что за такое ее мать называла словом, которое она повторять не станет.

В девять я позвонил Чену. Он снова продиктовал по буквам то, что выбито на горловине баллона в камере. Спецификация, рабочее давление, серийный номер, завод в Огайо, дата апрель семьдесят второго, рядом клеймо, две буквы в кружке.

К одиннадцати из регионального отделения министерства транспорта пришел ответ по телетайпу. Клеймо зарегистрировано за мастерской «Чесапик Сайлиндер Сервис», Аннаполис, штат Мэриленд, причал шестой, при верфи.

Мы выехали туда в полдень.

Дорога до Аннаполиса занимает час с небольшим. Локхарт вел, я сидел с блокнотом и ничего в нем не писал.

За Боуи по обе стороны шоссе стояла кукуруза, уже сухая, ее начали убирать. В поле работал комбайн, и над ним висело облако желтой пыли. У поворота на Крофтон мальчишка продавал с прицепа тыквы и початки, на картонке углем написано: «ТЫКВЫ 35».

Спа-Крик стоял забитый лодками. Конец сентября, парусники еще не подняли на зиму. Мачты качались все вместе, снасти звенели на них, как чужая посуда.

Мастерская занимала кирпичный сарай на причале, с воротами в две створки. Над воротами железная табличка с той же эмблемой, что на клейме.

Внутри стояли ряды баллонов, штук двести, рассортированные по стенам, черные, серые и желтые. Посреди сарая в полу была врыта стальная труба с фланцем, вроде колодца, накрытая крышкой на болтах.

Рядом ручной насос высокого давления, манометр на кронштейне, ведро и резиновый шланг.

Хозяин вышел из-за стеллажа, вытирая руки ветошью. Лет пятьдесят пять, в брезентовом фартуке, очки сдвинуты на лоб, на левом предплечье старая наколка, якорь и цифры.

— Эрл Хоббарт, — сказал он, посмотрев на удостоверения. — Что случилось?

— Один из ваших баллонов, — сказал Локхарт. — Проверка в апреле семьдесят второго.

— Их тут было сотни три в апреле семьдесят второго.

— У нас есть номер.

Хоббарт опустил очки на нос, прочитал номер с моего листка и ничего не сказал. Пошел вглубь сарая, к конторке, отгороженной от мастерской фанерной перегородкой.

На перегородке висел календарь верфи за семьдесят третий, с фотографией шхуны, и рядом пришпилена булавкой картонка с изображением святого Христофора.

Журнал оказался большой, в твердом переплете, разлинованный от руки. Страницы засаленные по нижнему углу, там, где их переворачивали мокрыми пальцами.

— Вот как это делается, — сказал Хоббарт, кладя журнал на конторку. — Вам ведь надо знать, иначе вы не поймете, что тут написано.

— Расскажите.

— Когда приносят баллон, я снимаю клапан, смотрю резьбу и внутрь, фонарем на зеркальце. Если внутри есть ржавчина или щелочь, я его даже на стенд не поставлю. — Он показал большим пальцем через плечо на стальной колодец в полу. — Если чистый, набиваю водой до горла, ставлю в ту трубу, она тоже с водой. Вода несжимаемая, поэтому если он лопнет, то просто разойдется по шву, вода останется на месте. Воздух бы вынес ворота вместе со стеной.

— Затем вы устанавливаете давление?

— Пять третьих от рабочего. У этого рабочее три тысячи, значит, я довожу до пяти. Насосом, вручную, минут двенадцать. — Он положил ладонь на манометр, как на чужое плечо. — Баллон раздувается, вытесняет воду, вода идет по трубке в мерное стекло. Я записываю, сколько вытеснил под давлением, сбрасываю и записываю, сколько осталось вытеснено после. Сначала полное расширение. Затем остаточное. Если остаточное больше десятой доли от полного, баллон идет на брак, я его вскрываю зубилом, чтобы никто не подобрал.