Он посмотрел в окно на мокрый Дирборн, где уже горели фонари в четыре часа дня.

— Вот что, Митчелл. Этого человека надо как-то назвать. Иначе мы с вами в рапортах и дальше будем писать «неустановленное лицо», а потом сами запутаемся.

— У нас есть описание и шесть свидетелей.

— Он никогда не садится, — сказал Локхарт. — Гребаный Железный дровосек. С этого и начнем.

В Вашингтон я вернулся в среду. Город за считанные недели стал другим.

Не по виду, так все осталось прежнее, а по сути. В субботу двадцатого числа президент уволил специального прокурора.

Министр юстиции и его заместитель подали в отставку в тот же вечер. К понедельнику в Бюро не осталось человека, который не имел бы по этому поводу мнения. Свои мысли они осторожно высказывали вполголоса в лифтах, и замолкали, когда входил кто-то из другого отдела.

На Пенсильвания-авеню у здания Министерства юстиции второй день стояли люди со свечами. Они стояли молча, человек тридцать, в основном студенты.

Дороти встретила меня стопкой сообщений и сказала, что в буфете кончился сахар. Теперь его выдают по два пакетика на чашку.

Томпсон принял меня на следующий день утром.

Я положил перед ним три папки, заключение Линдквиста, справку нашей лаборатории и протокол допроса Бэнкса.

Он читал сорок минут, не перебивая и не задавая вопросов, только один раз снял очки и потер переносицу, на странице с фотографиями шлифов.

— Четырнадцать чеков, — сказал он наконец. — Со счета «Мэйфилда».

— Восемь тысяч шестьсот долларов за два года.

— И шесть свидетелей, ни один из которых не узнал Дьюитта. — Томпсон закрыл папку. — Что ты хочешь теперь от меня?

— Ящик на Ван-Бюрен.

— Говори, что именно.

Я изложил то, что мы придумали с Локхартом еще в Чикаго, когда ехали в машине по дороге из Оук-Лона.

Забирать корреспонденцию из абонентского ящика четыре года приходит один и тот же человек. Он делает это в первую неделю месяца, между половиной двенадцатого и полднем, забирает банковские конверты и уходит.

В карточке абонента он записан доверенным лицом. Мы узнали его фамилию: Г. Ф. Рэнсом, вписан в апреле семьдесят первого года.

Фамилия пока что ничего не дала. По картотекам штата Иллинойс таких Рэнсомов нашлось четверо.

Ни один не подходил, первый умер в семьдесят втором, двое оказались моложе тридцати лет, а четвертый жил в Рокфорде и работал ветеринаром.

Значит, фамилия взята с потолка. Брать пришельца надо живым, когда он придет к окошку, с конвертами в руках.

— И что тебе мешает это сделать? — скептически спросил Томпсон.

— То же, что мешало в июне, — сказал я. — Мы дважды выезжали туда, где нас ждали. Кто-то из предупредил. Я не хочу сидеть на наблюдении, о котором противник знает за три дня до начала.

Томпсон смотрел в стол.

— Список допущенных к делу ведется централизованно, — сказал он спокойным голосом. — Дополнения делаются по письменному обоснованию. Согласование с контрразведкой. Утверждает заместитель директора.

— Я помню формулировку. Я сидел в этом кабинете, когда вы ее зачитывали.

— И что ты предлагаешь?

— Бариевую пробу, — сказал я.

Он вопросительно поднял брови.

— Это из медицины, — объяснил я. — Когда врачу нужно понять, как у человека работает желудок, он не вскрывает живот. Он дает выпить взвесь бария и смотрит на рентгене, куда она пойдет и где застрянет. Барий сам по себе ничего не лечит. Он только показывает как все там проходит внутри.

— И кому вы собираетесь его дать?

— Четверым подозреваемым, — ответил я. — Вас я исключил, хотя еще есть сомнения. Мистеру Колфилду. Агенту Данбару. Юристу из Минюста, тому рыжему, он ведет обвинение по Гловеру. И человеку из кабинета директора, который в сентябре зачитывал нам решение.

— Маллиган? — спросил Томпсон. — Ты серьезно считаешь меня подозреваемым?

— И вас и Маллигана.

— Ну спасибо. И что получат эти пятеро?

— Каждому мы направим дату проведения акции. Разную. — Я положил на стол листок. — Дату, когда мы по судебному ордеру вскрываем ящик на Ван-Бюрен и изымаем содержимое.

Томпсон взял листок. Второе ноября. Пятое. Шестое и восьмое.

— Вскрытие по ордеру вещь громкая, — сказал я. — Если на той стороне узнают дату, они не станут ждать. Они вычистят ящик накануне. Значит, человек придет не в первую неделю, как ходит четыре года, а накануне того дня который будет указан в утечке.

— А наблюдение?

— Оно уже установлено с двадцать девятого числа и осуществляется непрерывно. О нем не знает никто из подозреваемых.

Томпсон долго молчал.

— Ты понимаешь, что сейчас делаешь? — сказал он наконец. — Вы сдаете на проверку двух своих начальников, старшего агента чужого ведомства и представителя директора.

— Я отдаю на тестирование засвеченный канал, — сказал я. — Люди тут могут быть ни при чем. Обоснование уходит наверх в письменном виде, его читают не только те, кто подписывает и кому оно адресовано.

— Это я и имею в виду.

Он встал и подошел к окну. Стройка напротив стояла под брезентом. Бетонные работы на зиму прекратили.

— Хорошо, — сказал Томпсон. — Только с одним условием. Твой листок я кладу в сейф сегодня, при тебе, и опечатываю. Если проба даст результат, мы вынимаем его при свидетеле. Иначе тебе потом скажут, что ты придумал даты задним числом.

— Согласен, хорошая идея.

— И второе. Маллигану дату скажу я сам, а не ты. — Он обернулся. — Тебе к нему ходить незачем, а со мной он созванивается несколько раз в неделю.

Колфилду я сказал про шестое ноября в коридоре, между делом, когда он курил у окна. Он выслушал, хмыкнул и сказал, что к шестому Локхарт должен сдать ему промежуточный отчет и что ему все равно, где тот будет его писать.

Данбару я упомянул про восьмое,ю по телефону в тот же день. Данбар попросил, чтобы его известили о результате, потому что по его линии идет обвинение Меррика.

Юристу Минюста я назвал пятое число в понедельник, когда был в его кабинете, где на столе лежали два ящика бумаг по делу Гловера и чашка с остатками вчерашнего кофе.

Томпсон позвонил Маллигану во вторник в моем присутствии и сообщил про второе ноября.

Расставив ловушку, я в тот же день вылетел в Чикаго вечерним рейсом. В О’Хара шел дождь со снегом.

Наблюдение уже было установлено я присоединился к ним в понедельник с семи утра.

Точку нашли напротив, через Ван-Бюрен. Контора по продаже конторской мебели на четвертом этаже старого дома, с окнами прямо на южный вход почтамта.

Хозяин сдал нам заднюю комнату за сорок долларов в неделю, не задавая никаких вопросов, только попросил не трогать образцы шкафов.

Комната оказалась холодная, с батареей, которая то и дело стучала, с немытым окном, по меньшей мере года три.

В помощь нам хотели отправить эксперта из местной лаборатории, но я сказал что справлюсь и сам установил аппаратуру. Для меня это не в диковинку.

«Никон F» на штативе, объектив в триста миллиметров, пленка «Трай-Экс», проявка с подтяжкой на восемьсот единиц, это потому что в ноябре в Чикаго мало света. Второй корпус с объективом в сто восемьдесят, для общего плана. Бинокль на отдельной стойке.

Снимать через стекло я не советовал.

— Отражения, — сказал я другим оперативникам. — Стекло мутное, картинка поплывет. Надо открыть окно на четыре дюйма.

— Тут сорок градусов холода.

— Значит, оденьтесь потеплее.

Затем я обклеил хромированные части камеры черной изолентой, чтобы не блестели и повесил перед объективом картонный тубус из коробки от обуви.

— В конторе напротив работают люди, — объяснил я Корбину. — Если они увидят хоть один блик в окне к вечеру об этом узнает весь квартал.

Смены сделали по четыре часа. Корбин, еще двое из управления и я. Локхарт сидел в машине на Хэррисон, в двух кварталах, и держал с нами связь.