— Тут расслой, — сказал он. — Начинается у кромки отверстия, где напряжение выше всего, идет по сульфидным строчкам. Снаружи, под суриком, не видно ничего. Соединение просто перестает держать натяг и болты, как вам говорили, ослабли.

Третья страница шла по механике.

Предел прочности и текучести у металла оказались в норме. Относительное удлинение чуть ниже, но в допуске.

А ударная вязкость провалила все тесты.

— Образцы Шарпи, — сказал Чен. — Брусочек с надрезом, его бьют маятником и смотрят, сколько энергии ушло на излом. При тридцати двух градусах Фаренгейта норма для этой марки пятнадцать футо-фунтов. Линдквист получил семь, шесть и восемь энергии. Наша лаборатория — шесть, семь и шесть.

— Вдвое меньше нормы.

— Да. — Чен снял очки. — Это значит, что металл хрупкий на холоде. В Чикаго в январе холод достигает минус десяти, дует ветер с озера и каркас находится под нагрузкой. Хрупкая сталь не гнется, она трескается.

Я взял обе папки и стал сверять номера. Три образца, взятые из элементов других плавок, для сравнения, показали нормальную химию.

Сера около тридцати тысячных, как в сертификате. Вязкость девятнадцать и двадцать один футо-фунт. Шлифы чистые, без строчек.

— Другие плавки хорошие, — сказал я.

— Да верно, хорошие, — подтвердил Чен. — Я поэтому и просил брать сравнительные образцы. Иначе нам сказали бы, что мы нашли плохую сталь во всем здании, начались бы споры о марке.

Я сел и стал изучать монтажную схему.

В башне больше сотни узлов пояса. Из одной плавки собрано четырнадцать. Остальные взяты из других, но они нормальные.

Четырнадцать из ста восьми.

— Получается, он был прав, — сказал Чен.

— В одном прав, — сказал я. — И кое-в-чем неправ.

— В чем же?

— Он считал, что все здание с дефектами. Он три года ходил с этим и в конце концов пришел к тому, что иначе чем без захвата здания его не услышат. — Я закрыл папку. — Дефектных узлов четырнадцать, их можно было вырезать за три дня ножовкой и отнести в любую университетскую лабораторию за двести долларов.

Чен ничего не сказал.

Он просто сложил обе папки в стопку и прижал их сверху ладонью, чтобы не разлетелись.

Инспектора арестовали в тот же день у него дома в Оук-Лоне.

Лоренс Г. Бэнкс, пятьдесят три года, инженер-строитель, инспектор независимой испытательной конторы, работающей по договору с городом. В графе приемки сорока двух записей по четырнадцати узлам стояла его фамилия и подпись.

Допрос шел в комнате четыреста семь на Норт-Дирборн, вел его Локхарт.

Бэнкс оказался крупным, рыхлым мужчиной, в хорошем костюме и с нездоровым цветом лица. Он пришел с адвокатом и первые сорок минут отвечал через него.

Локхарт не торопился.

Он выложил на стол журнал Салливана, оба заключения, таблицу с серой и фотографии шлифов. Разложил их так, чтобы Бэнксу было видно вверх ногами, сначала ничего не объясняя.

— Вы принимали эти узлы, — сказал он наконец. — Трижды каждый.

— Возможно.

— Что вы проверяли при этом?

— Метки на болтах. Угол доворота гайки. — Бэнкс говорил ровно. — Это и есть приемка болтового соединения. Я проверял то, что обязан был сделать по инструкции.

— А почему их переделывали три раза?

— Меня это не касается. Мне предъявляют соединение, я его принимаю или нет.

— Вам не показалось странным, что одни и те же четырнадцать узлы переделывают все лето?

— Показалось, — сказал Бэнкс. — Я об этом спрашивал устно.

— Кого?

— Представителя строительной конторы.

— Вы подавали письменный запрос?

Он помолчал.

— Нет.

Локхарт подвинул к нему таблицу с серой.

— Вы видели сертификат на плавку?

— Да.

— Сверяли номер плавки с номерами на элементах?

— Это не входит в процедуру по приемке болтового соединения.

— А что входит в процедуру, если на второй переделке вы уже понимали, что дело не в болтах?

Адвокат попросил сделать перерыв, и Локхарт согласился.

Но Бэнкс сломался не на этом. Его сломал Ленц, прислав телетайп из Вашингтона.

Шесть человек Ленца к этому времени уже изучили движение по обоим счетам и нашли то, что искали, в расходной части за семьдесят первый и семьдесят второй годы.

Платежи шли не Бэнксу, а фирме, зарегистрированной в Иллинойсе, с названием, в котором стояло слово «консультации». Единственным служащим этой фирмы значилась жена Бэнкса.

Четырнадцать платежей за два года. От двухсот до тысячи двухсот долларов. Всего восемь тысяч шестьсот долларов. И все чеками с одного счета.

Счет «Института классических исследований Мэйфилд». Банк в Уилмингтоне, то самое отделение.

Локхарт выложил перед Бэнксом фотокопии всех четырнадцати чеков, по одному, в ряд, не сказав ни слова.

Бэнкс смотрел на них минуты три.

Потом попросил воды, выпил и начал говорить.

Он не считал это взяткой. Он говорил о консультационных услугах по оценке строительных рисков, в первые полчаса из него нельзя было выжать ничего другого. Потом он устал и раскололся полностью.

Деньги предложили в семьдесят первом. Пришли к нему домой, вечером. Сказали, что фирма интересуется независимым мнением по объектам, и предложили оформить договор на жену, потому что самому Бэнксу нельзя, как заинтересованному лицу.

— О чем вас просили? — спросил Локхарт.

— Ни о чем.

— Восемь тысяч шестьсот долларов за то, чтобы вас ни о чем не просить?

— Меня просили не создавать затруднений, — сказал Бэнкс. — Это разные вещи. Мне ни разу не говорили, примите брак. Просто надо было не писать в акт то, чего я не обязан.

— И вы не писали.

— Я не писал того, чего не обязан писать, — сказал Бэнкс и поднял голову. — Я принимал болты, они стояли как положено. Я не металлург и не обязан резать сталь.

Локхарт долго смотрел на него.

— Кросс три года назад написал как положено, — сказал он. — Он тоже не металлург.

Бэнкс отвернулся.

Про человека, приходившего к нему, он рассказал на третий день, уже без адвоката, после того как прокуратура предложила ему условия сделки.

Высокий, седой, короткая стрижка. Лет шестидесяти, может, меньше. Костюм обычный, не дорогой, но хорошо сидящий. Говорил негромко и мало.

— Он сидел когда пришел, у вас в кабинете? — спросил я.

Бэнкс посмотрел на меня с недоумением.

— Нет, — сказал он. — Он стоял в прихожей. Мы с женой звали его в комнату, а он сказал, что пришел ненадолго, так и не зашел.

Я показал ему фотографию Дьюитта. Снимок тюремный, анфас и в профиль, сделанный в августе, после ареста.

Демонстрировали как положено, сложили восемь фотографий в ряд. Все мужчины одного возраста и типа сложения, на одинаковых карточках, без подписей.

Бэнкс водил пальцем вдоль ряда минуты две.

— Нет, — сказал он. — Похож вот этот, по сложению. И вот этот, волосы такие же. А того тут нет.

— Вы уверены?

— У того лицо другое. Уже. — Бэнкс подумал. — И он моложе. Пятьдесят пять лет, может быть.

Войцеховского и Делани, монтажников Кросса, опросили отдельно, в тот же день, в другой комнате и тоже показали фотографии.

Делани не узнал никого, он того человека не видел, с ним разговаривал только сам Кросс.

Войцеховский видел его один раз, в июле, в машине у дома Кросса, минуты две, через стекло.

Он тоже прошел по ряду и остановился на той же фотографии, что и Бэнкс и сказал:

— Вот этот похож, но не он.

— Почему вы так уверены? Вы видели его всего две минуты.

— Потому что он сидел в машине прямо, как будто палку проглотил, — ответил Войцеховский. — Знаете, как сидят, когда ждут? Откидываются на спинку. А он сидел как на стуле в конторе. Я поэтому его и запомнил.

Мы вышли с Локхартом в коридор.

— И ни один не опознал Дьюитта. — Локхарт прислонился к подоконнику. — А он с августа сидит в Питтсбурге и ни к кому прийти не мог.

— Значит, есть другой.

— Так было всегда, — заметил Локхарт. — И второго мы до сих пор считали первым.