Они начали работать. Двигались медленно, во все полотно, с нажимом только вперед и с ослаблением на обратном ходу.

Примерно сорок движений в минуту, не больше. На каждом десятом напарник лил смесь масла с водой из лейки, стружка выходила наружу темной мокрой кашей.

Линдквист стоял внизу со стеклянным термометром в руке.

Каждые три-четыре минуты Гаффни останавливался, напарник заливал резку, а Линдквист поднимался на подмости и прикладывал к металлу рядом с пропилом тыльную сторону ладони, а потом термометр, закрепленный на деревянной колодке.

— Девяносто четыре, — говорил он и диктовал Дейли. — Девяносто один. Восемьдесят восемь.

— Какой предел? — спросил я.

— Я поставил себе сто двадцать градусов, — сказал Линдквист. — Это с огромным запасом. Серьезные изменения начинаются много выше, но мне не хочется спорить в суде.

Первый вырез, в полдюйма глубиной и в четыре дюйма длиной, занял девятнадцать минут. Таких требовалось сделать четыре на каждый образец.

К двенадцати часам сняли вырез первый.

Гаффни завел под него тонкий клин, постучал молотком через медную прокладку, и кусок стали отошел от полки. Он взял его голыми руками, металл оставался чуть теплым, не больше, и передал вниз, Линдквисту.

Прямоугольник четыре дюйма на шесть, толщиной в полдюйма, с половиной болтового отверстия по краю. Весом фунта четыре. Серый, с суриком на одной стороне и с чистым металлом на другой.

Дальше началось самое главное, ради чего, собственно, здесь сидел Дейли.

Линдквист положил образец на лист бумаги. Чен сфотографировал его с линейкой, сверху, снизу и с торца. Потом еще раз крупно кромку отверстия.

Затем Гаффни клеймами выбил на образце номер. Не краской, а клеймами, по металлу, с краю, в стороне от зоны исследования, указал номер узла, образца и дату.

Линдквист смазал его техническим вазелином, чтобы не пошла ржавчина, завернул в промасленную бумагу, потом в холст.

Дейли надписал бирку от руки, номер, объект, узел, место отбора, дата и время. Привязал ее шпагатом.

Концы шпагата свел вместе, положил на них свинцовую пломбу и обжал пломбиром. На пломбе остался оттиск с его личным номером.

И только потом он открыл журнал и записал следующую строку.

Я стоял рядом и читал то, что он пишет.

Номер образца. Откуда взят, с привязкой к схеме. Кем вырезан. Каким способом.

Температура в ходе резки, по замерам, с указанием максимальной. Кто присутствовал. Кому передан на хранение.

— Подпишите, — сказал Дейли Гаффни.

Тот вытер руки о штаны и расписался.

— Теперь вы, доктор.

Линдквист тоже поставил подпись.

— Мистер Салливан.

Салливан наклонился над журналом и долго читал, прежде чем поставить подпись.

— Мистер Митчелл, вы тоже. Вы присутствовали.

Я поставил свою отметку.

— И последнее. — Дейли достал из портфеля отдельный бланк. — Расписка. Образец принимает лаборатория Северо-Западного университета в лице доктора Линдквиста. С этой минуты и до заключения он отвечает за сохранность. Любая передача только с новой распиской и с указанием времени.

— Где он будет храниться? — спросил юрист подрядчика.

— В сейфе кафедры, — сказал Линдквист. — Ключей два, у меня и у заведующего. До первого распила я его не вскрою, распил пойдет под протокол, вас известят за сутки.

Юрист записал. К четырем часам дня сняли все девять образцов.

Три с узлов, размеченных Кроссом год назад. Из той же стали, но вдали от отверстий. Три из элементов других плавок, для сравнения.

Студенты уложили все это в деревянный ящик с ручками, переложили ветошью, сам ящик закрыли на два навесных замка. Ключи Дейли забрал себе и положил в портфель.

Перед уходом Линдквист поднялся на подмости еще раз и посмотрел на пропилы.

— Любопытно, — сказал он опять.

— Что именно? — спросил Дейли, уже закрывая журнал.

— Кромка. — Линдквист показал фонарем на то место, откуда мы взяли первый образец. — Смотрите, вот тут, по внутренней стороне отверстия.

Я поднялся и посмотрел.

На свежем срезе, у самой кромки отверстия, в металле шла тонкая темная линия. Не поперек, а вдоль, параллельно поверхности полки, уходила вглубь дальше, чем доставал глаз.

— Что это? — спросил Дейли.

— Пока ничего, — сказал Линдквист. — Только линия на куске железа. Я не стану называть ее раньше, чем посмотрю шлиф под микроскопом и сделаю испытания.

— А когда вы их сделаете?

— Механику за неделю. Химию за три дня. Металлографию дней за десять, если делать как следует. — Он спустился и снял с рукавов налипшую стружку. — Раньше середины месяца я вам ничего не скажу.

Он посмотрел на меня поверх очков.

— Молодой человек, вы ведь сами приедете за заключением?

— Да, я приеду.

— Тогда не звоните мне каждый день, — сказал Линдквист. — Я работаю быстрее, когда меня не беспокоят.

Мы спустились на грузовом подъемнике, в четыре приема, по восемь человек в кабине.

Я спускался в последней ходке, вместе с ящиком и Дейли. Кабина шла вдоль наружной стены, через сетчатую дверь было видно, как уходят вверх этажи: пятьдесят, сорок, тридцать.

На тридцатом этаже, в проеме сидел голубь и чистил перья.

Внизу, у ворот, нас ждали две машины, а за воротами, за барьером, человек двадцать репортеров, которых не пустили на территорию.

Один из них, высокий, в плаще, перегнулся через барьер и крикнул мне:

— Эй, Митчелл! Что там наверху нашли?

— Кусок железа, — сказал я.

— И все?

— Девять кусков железа, — сказал я и сел в машину.

Заключение Линдквиста мы получили уже через день на одиннадцати страницах, с приложением из двадцати двух фотографий. Вместе с ним пришла и справка федеральной лаборатории Бюро.

Образцы из портфеля Кросса, те самые три свертка с сургучом и датой август семьдесят второго, вскрывали в Вашингтоне, при двух экспертах и представителе прокуратуры. Их исследовали отдельно, не зная результатов Линдквиста.

Чен разложил оба заключения на столе у себя в лаборатории страницами вверх.

— Начнем с химии, — сказал он. — Она самая простая хоть и самая неприятная часть.

Он показал карандашом на таблицу.

В сертификате завода на плавку было указано сера ноль целых тридцать одна тысячная процента. Цифра обычная, вдвое ниже предела.

В заключении Линдквиста, по трем образцам с узлов, стояли другие данные семьдесят одна тысячная, шестьдесят восемь тысячных, семьдесят четыре тысячных.

Федеральная лаборатория по образцам Кросса дала показатели в шестьдесят девять, семьдесят три и семьдесят содержания серы.

— Допуск по стандарту пятьдесят тысячных, — сказал Чен. — Здесь около семидесяти. Превышение в полтора раза против нормы и больше чем вдвое против того, что написано в сертификате.

— То есть сертификат неверен.

— Документ относится к другому металлу, — сказал Чен. — Это вежливая формулировка, я в заключении укажу именно так. Завод выдал бумагу на одну плавку, а отгрузил другую либо бумагу выписали на те результаты, которые не испытывали.

— Это опасно само по себе?

— Сама по себе нет конечно. Но плохо то, что сера может сделать с прокатом.

Он подвинул ко мне лист с фотографиями.

Снимки шлифов. Полированные квадраты металла, протравленные кислотой, снятые через микроскоп при увеличении в сто раз. Серый фон с крупинками, по этому фону, параллельно друг другу, шли тонкие темные черточки, все вытянутые в одну сторону.

— Сульфиды марганца, — сказал Чен. — При прокате они вытягиваются в строчки вдоль направления проката. Металл становится слоистым, вдоль он держит прекрасно, а поперек толщины плохо. Как фанера или как сосновая доска, которая отлично работает вдоль волокна и колется поперек.

— А в узле металла как раз тянут поперек?

— Там болт стягивает пакет поперек листа. — Чен показал на второй снимок, с большим увеличением. — И вот смотрите сюда.

На снимке, от края отверстия, вглубь металла, шла трещина. Не поперек, а вдоль этих самых строчек, по слою, тонкая и ветвящаяся.