Ленц позвонил в четверть первого.

Я сидел за своим столом и правил отчет по судну, вписывая ответы на две пометки Томпсона, когда Дороти перевела звонок с коммутатора. По голосу я понял, что он звонит из автомата на улице, на заднем фоне слышались машины, он говорил громче обычного.

— Вскрытие закончили в одиннадцать сорок, — сказал он без предисловий. — Я разговаривал с нашим человеком в питтсбургском бюро, он только что от следователя.

— Слушаю.

— Митчелл, я не медик, половину терминов записал со слов, поэтому буду читать по бумажке. — Он зашуршал листами. — Причина смерти обескровливание. Рана одна, в левой части груди, между ребрами. Нанесена клинком с широким лезвием, длина клинка не менее шести дюймов. Смерть наступила в течение двух-трех минут.

Я положил ручку.

— Дальше.

— А вот это то, из-за чего врач вчера отказался говорить. — Ленц помолчал. — В переулке мало крови. Основную часть собрали. На бетоне остался круг диаметром около трех футов, вымытый или вытертый, по кромке этого круга следы, оставленные краем сосуда. Врач считает, что подставляли что-то плоское и широкое.

— Положение тела?

— Лежал на спине, головой на север. — Ленц читал с бумажки, монотонно, от этого выходило только хуже. — Одежда не сорвана, но расстегнута и отвернута, грудь открыта. Руки вытянуты вдоль тела, ладонями вверх. Ноги сведены вместе. Полиция особо отметила, что такая поза не могла получиться при падении.

Я встал.

— Артур, было ли что-нибудь нанесено на тело или рядом?

— Откуда вы знаете?

— Отвечайте на вопрос.

— На бетоне, в футе над головой, нарисован знак. — Он снова зашуршал бумагой. — Мне его описали, я записал так. Круг, из него в стороны отходят прямые линии, снизу под кругом что-то вроде рогов или полумесяца концами вверх. Нанесено кровью. Полиция считает, что это кровь погибшего, но это еще проверяют.

В горле у меня пересохло.

Тот же знак стоял на бланке, зарисованном Рурком по памяти на обороте его заметок и тот же знак я видел на фотографии из кабинета Форреста, солнечный круг с расходящимися лучами и бычьи рога под ним.

Митра. Убийство быка и кровь, собираемая в чашу.

— Артур, слушайте меня внимательно. Все, что вы сейчас прочли, у вас есть на бумаге?

— Да.

— Никому не показывайте и не говорите. Через час я вам перезвоню и скажу, кому это отдать.

Локхарта я нашел через Дороти.

Оказывается он с восьми утра сидел в свободном кабинете на третьем этаже, куда ему поставили стол и телефон. Про это знали три человека в здании, Дороти оказалась одним из них, потому что именно она заказывала ему стол.

Я поднялся туда без звонка.

Дверь стояла открытой. В кабинете, кроме стола и двух стульев, не имелось ничего, ни шкафа, ни картины, ни календаря. На подоконнике лежала дорожная сумка, еще не разобранная.

Человек за столом разговаривал по телефону и одновременно писал.

Лет сорока пяти. Крупный, тяжелый в плечах, в белой рубашке с закатанными рукавами, без пиджака. Волосы темные, с сединой на висках, коротко стриженные.

Лицо широкое, с перебитым когда-то носом. На левой руке, на тыльной стороне кисти, шел шрам от запястья до костяшек, старый, давно побелевший.

Он поднял на меня глаза, не прерывая разговора, и показал ручкой на стул.

Я не сел.

— … хорошо. Хорошо. Пусть не трогают ничего до моего приезда, тело пусть уже увозят, с телом врач закончил. Меня интересует бетон. — Пауза. — Нет. Бетон пусть накроют, а лучше поставьте над ним палатку, дождь обещают к вечеру. Да. Выезжаю.

Он положил трубку и посмотрел на меня.

— Митчелл?

— Он самый.

— Локхарт. — Он не встал и не подал руки. — Я ждал вас завтра.

— Я вас тоже.

Он позволил себе немного улыбнуться, без участия глаз.

— Я не люблю приезжать по расписанию. Люди успевают подготовиться. — Локхарт откинулся на стуле. — Садитесь, раз пришли. Материалы у вас с собой?

— Материалы в моем сейфе, передача назначена на завтра. Я пришел по другому поводу.

— По какому?

— Дональд Сеймур. Питтсбург.

Локхарт смотрел на меня секунды три.

— Откуда вы знаете?

— Он работал с человеком, ведущим финансовую линию по конторе на Коннектикут-авеню. С этим человеком я в контакте с весны.

— В контакте, — повторил Локхарт. — Хорошее слово. По какому делу?

— По делу Холта. Закрытому.

— По закрытому делу. — Он взял со стола карандаш и покатал его между пальцами. — Митчелл, скажу вам сразу и только один раз, чтобы потом не возвращаться. Я приехал вчера ночью, а вашу фамилию услышал уже давно, еще в Чикаго. Мне про вас рассказывали разное.

— Интересно.

— Не особенно. — Локхарт положил карандаш. — Версия первая, вы лучший аналитик Бюро, гений, читает по грязи на ботинках. Версия вторая, что вы агент-знаменитость, попавший в газеты и с тех пор выбирающий дела погромче. Версия третья, от человека, мнению которого я доверяю больше всего, вы везунчик.

— Продолжайте.

— Спасиьо за разрешение. — Он положил локти на стол. — Судите сами. Пещера в Озарке, куда вы полезли на свой страх и там лежит жетон. Поезд, на котором вы едете домой отдыхать и в соседнем купе пропадает свидетель по Уотергейту. Судно в море, куда вас отправили на трое суток, вы находите шпиона к вечеру второго дня. — Локхарт развел руками. — Я двенадцать лет в Бюро и десять до того в отделе убийств в Чикаго. У меня четыреста двадцать дел. Знаете, сколько из них раскрыто вот так?

— Ни одного.

— Точно так. — Он кивнул. — Мои дела раскрываются иначе. Тридцать человек опрашиваешь, из них двадцать девять врут, на тридцатом что-то сходится. Полгода, тысяча страниц, стертые подошвы. Славы никакой, зато в суде разваливается редко.

— Я не собираюсь спорить с вами о методах.

— И правильно. Потому что дело веду я. — Локхарт сказал это без нажима, как говорят вещь очевидную. — В деле восемь эпизодов, четыре потерпевших и одна юридическая контора, куда до сих пор никто не вошел с ордером. И в этом деле, Митчелл, есть один человек, знакомый с половиной участников лично. Знаете, как такого человека называют в суде?

— Свидетелем.

— Вот именно. — Он в первый раз посмотрел на меня с чем-то похожим на интерес. — Верно. Не следователем. Свидетелем, которого защита будет полоскать три дня подряд, выясняя, почему он полгода собирал материалы в нерабочее время, минуя своих начальников.

Я молчал.

— Так что в поле вы со мной не поедете, — закончил Локхарт. — Отдадите бумаги, объясните, что в них написано, и будете сидеть у себя. Понадобитесь, вызову.

Он встал, снял со спинки стула пиджак и начал застегивать рукава.

— Сколько до Питтсбурга? — спросил я.

— Четыре часа, если не гнать.

— Вы летите?

— Я не летаю. — Локхарт взял с подоконника сумку. — На месте нужна машина, а брать ее на месте терять два часа и получать то, что осталось. Поеду на своей.

— Возьмите меня.

Он остановился.

— Что?

— Возьмите меня с собой.

Локхарт поставил сумку обратно на подоконник и повернулся ко мне.

— Я вам только что объяснил.

— Все верно. — Я подошел к столу. — Теперь послушайте вы, потому что потом вы уедете, а я останусь здесь, разговаривать будет поздно.

Он посмотрел на часы, потом опустил руку.

— Минуту.

— Тело убитого лежало на спине, головой на север. Одежда расстегнута и отвернута, грудь открыта. Руки вдоль тела, ладонями вверх, ноги сведены. Рана одна, между ребер слева, широкий клинок. Крови на бетоне почти нет, потому что ее собрали в плоский широкий сосуд, по кромке круга остался отпечаток его края.

Локхарт не пошевелился.

— Над головой, примерно в футе, нарисован знак. Солнечный круг с расходящимися лучами, под ним рога концами вверх. Нанесен кровью.