Рабочая куртка, потертая на локтях. Ботинки тяжелые, с рантом, на шнуровке до середины голени, носок стесан.

Руки с въевшейся грязью по краю ногтей, на правой ладони мозоль от инструмента. На поясе пустая петля для молотка.

В кармане куртки нашлись сигареты, ключи и бумажник. Внутри водительское удостоверение штата Индиана и профсоюзный билет монтажников, уплаченный по сентябрь этого года.

Второй был другой. Я понял это раньше, чем сообразил, почему именно.

Куртка на нем тоже рабочая, потертая, но не на локтях, а равномерно повсюду. Ботинки, вот это главное, не рабочие.

Черные, на тонкой подошве, с гладким носком, такие носят с костюмом. Он надел их под рабочие брюки, это его сразу выдавало.

Я взял его ладонь и повернул к свету.

Чистые пальцы. Ногти подстрижены коротко и ровно, на обеих руках. Никаких мозолей на ладони и у основания пальцев.

Кожа на тыльной стороне гладкая, без ссадин и заусенцев, какие бывают у тех, кто работает с железом.

На левом запястье часы.

Я отогнул рукав. «Омега», стальной браслет, циферблат с календарем. Стоят долларов двести, у монтажника на руке я не видел ни разу ничего дороже «Таймекса» за двенадцать долларов, хорошие часы на стройке выживают не больше недели.

В карманах у него оказалось пачка «Кент», зажигалка, носовой платок, сложенный вчетверо и чистый еще восемьдесят долларов новенькими двадцатками, одной пачкой. Ни документов, ни ключей, ни профсоюзного билета.

— Локхарт.

Он подошел.

Я показал ему ботинки, ладони и часы.

Локхарт посмотрел на все по очереди и ничего не сказал. Потом присел, повернул голову лежащего к свету и посмотрел на лицо.

— Сорок пять лет, — сказал он. — Может, сорок семь. Побрился сегодня утром.

— Монтажники бреются по утрам?

— Только в субботу. — Локхарт выпрямился. — Запомнили его?

— Сразу.

— Тогда пошли смотреть, чего ради они тут стояли.

Мы потащили обоих за угол, в нишу у лестничной площадки, оставили там, связанных, спиной к стене. Коридор длиной футов шестьдесят упирался в широкий проем без двери.

За проемом начинались внутренности технического этажа. Пространство высотой в полтора обычных этажа, от пола до плиты перекрытия. Сверху и наискось его пересекала сталь, но не такая, которую мы видели на лестнице.

Фермы.

Они шли от бетонного ядра в центре к наружным колоннам, под углом, как распорки в мосту. Каждая собрана из уголка и листа, с нижним поясом, верхним поясом и раскосами между ними.

Узлы там, где сходились раскосы, стянуты болтами, по шестнадцать и по двадцать штук в соединении. Головки болтов блестели ровными рядами. Кое-где поверх шли толстые сварные швы, в несколько проходов, с чешуйчатым следом.

Все это было покрашено суриком, лежавшим неровно и пятнами.

Локхарт стоял и смотрел вверх. Свет сюда доходил плохо, только от коридорных светильников. Я снял с каски фонарь и повел лучом по нижнему поясу ближней фермы.

Сразу увидел первую.

Стальная плоская обойма, длиной дюймов десять, закрепленная двумя струбцинами к полке уголка. Внутри обоймы лежала серая, спрессованная шашка, с углублением наверху, из него торчали два провода в белой изоляции.

Я провел лучом дальше.

Вторая ферма на том же поясе, в восьми футах. Третья выше, на узле, где сходились три раскоса, прижатая к пакету болтов.

Мы считали вдвоем дважды, потому что с первого раза сбились.

Их было четырнадцать. Они стояли по две на каждой ферме, на нижнем поясе и на узле, ни одна не стояла на колонне. Их никто не трогал.

— Что это? — спросил Локхарт.

Я подошел ближе и посветил внутрь обоймы, не касаясь ее. Серое, спрессованное, мелкозернистое вещество.

Сверху небольшая лепешка другого состава, рыжеватая, с блестками, это запальная смесь. От нее шел электрозапал с двумя проводами.

— Термит, — сказал я. — Окись железа и алюминий. Горит при трех тысячах градусов и прожигает сталь насквозь.

— Это не взрывчатка?

— Нет. Он не рвет металл, а режет. — Я повел фонарем вдоль обоймы. — Смотрите, как все установлено. Обойма лежит на полке уголка сверху. Расплав пойдет вниз, по металлу. Болтовой пакет он срежет за несколько секунд.

Локхарт молчал.

Провода от каждой шашки шли вниз, к полу, там были аккуратно собраны в общий жгут, с петлями запаса, перевязанные через каждые два фута. Жгут шел по полу вдоль стены и поднимался в угол, где к перекрытию был прикреплен кабельный лоток, перфорированный стальной короб для проводки.

В лотке жгут уходил наверх, через отверстие в плите.

— Туда же, куда ушли те люди, — сказал Локхарт.

Я пошел вдоль ферм с фонарем и дошел до третьей колонны. И вот тут остановился.

У третьей фермы, прямо под узлом, лежала ножовка по металлу.

Обычная ручная ножовка с деревянной ручкой, прислоненная к стальной стойке. Рядом на полу лежало уже использованное полотно с выработанными зубьями и еще валялась кучка стальной стружки, мелкой и свежей, не потемневшей.

Я поднял луч выше.

На узле, в двух местах, сурик был снят. Не отбит или содран, а аккуратно счищен скребком. Металл под ним зачищен шкуркой до белого блеска, на площадке размером с ладонь.

Поверх блестящего металла мелом был размечен прямоугольник. Четыре ровные линии, проведенные по угольнику. Дюйма четыре на шесть.

Рядом стояла жестяная банка с маркировочной краской и кисточка, положенная поперек банки.

Я пошел дальше.

У четвертой фермы то же самое. Снят сурик, все зачищено и размечено мелом. У пятой также.

Три узла и прямоугольника.

Локхарт подошел и посветил своим фонарем.

— Что это? — сказал он. — Они тут что, пилить собрались?

— Вот именно, — ответил я.

— Зачем? У них же есть термит.

Я стоял и смотрел на меловые линии, проведенные по угольнику, снятую краску и зачищенный до блеска металл.

Человек, который хочет сжечь узел, не чистит его шкуркой и не размечает на нем прямоугольник мелом. Он кладет сверху обойму и уходит.

А вот если он хочет вырезать из узла кусок металла и унести его с собой, он сделает именно это. Снимет краску, зачистит поверхность, разметит контур по угольнику и оставит рядом ножовку и краску для маркировки.

— Локхарт, — сказал я. — Это не подготовка к подрыву.

— А что же тогда?

— Это отбор проб.

Он посмотрел на меня, на меловой прямоугольник, потом снова на меня. Где-то далеко внизу, в открытых этажах, ветер завыл тоном выше, и каркас загудел по-новому.

Вверх мы пошли по той же лестнице, и первые два этажа я все время оглядывался на лоток, из которого тянулся жгут.

На сорок третьем этаже снова появился бетонный пол и потолок. В проеме рядами стояли красные баллоны, схваченные хомутами в батарею, с коллектором и трубой, уходящей в соседнее помещение.

Над ними висела табличка, прикрученная проволокой, предупреждение о системе объемного тушения. Я задержался на этом пару мгновений и пошел дальше.

С сорок четвертого уровня опять начались открытые этажи.

Здесь ветер уже такой, что на площадках приходилось пригибаться. Он нес не пыль, а мелкий щебень, он стучал по каскам. На пятидесятом этаже Локхарт остановился, повернулся спиной к проему и крикнул мне в ухо:

— Скоро уже?

— Еще шесть этажей.

Он кивнул и пошел дальше. На пятьдесят четвертом этаже мы услышали первый голос сверху и дальше шли уже по одному в ряд, с остановками, прижимаясь к внутренней стене лестничной клетки.

Пятьдесят шестой этаж оказался закрытым, как сорок первый. Бетонный пол, перегородки из блоков, коридор, светильники в сетках через каждые пятнадцать футов.

Здесь стояли бытовки бригад, кладовая инструмента и раздевалка по-настоящему обжитое место, единственное на всю башню, где люди проводили дни напролет.

Коридор шел прямо, футов восемьдесят, и просматривался насквозь. Мы постояли за углом четыре минуты за это время дважды слышали шаги.