— Там не прописано, что ты должен…

— Я ничего не должен, — перебил он. — Я предложил. Ты согласилась.

Я сжала телефон.

— Но сумма…

— У меня есть деньги, Аля.

— Я знаю.

— Тогда перестань считать мои деньги.

— Очень легко сказать человеку, у которого никогда не было необходимости считать деньги на лекарства до последней копейки.

После этих слов повисла тишина.

Я тут же пожалела о них.

Не потому, что они были неправдой.

Просто Дмитрий вдруг замолчал.

Совсем.

— Извини, — тихо сказала я.

— Не за что.

Его голос стал мягче.

— Я понимаю.

Я опустила взгляд.

— Маша будет в порядке?

— Да.

— Ты не можешь знать.

— Могу.

— Откуда?

— Потому что я уже поговорил с врачом. И с руководством клиники.

Конечно.

Дмитрий Соколов не просто решает проблемы.

Он сначала звонит проблеме, потом её руководству, а потом, вероятно, покупает здание, в котором она живёт.

Я невольно улыбнулась сквозь слёзы.

— Ты невозможный человек.

— Мне это часто говорят.

— И совершенно невыносимый.

— Это тоже.

Я выдохнула.

— Спасибо.

На этот раз он ответил не сразу.

— Не благодари меня за то, что я сделал то, что обещал.

— Всё равно спасибо.

— Аля…

Я услышала в его голосе что-то странное.

Почти растерянность.

— Что?

— Иди к сестре.

Я замерла.

— Хорошо.

— И перестань плакать.

Я провела пальцами по щеке.

— Я не плачу.

— Конечно.

— Я серьёзно.

— А я вообще-то сейчас на совещании и вижу твоё лицо только в своём воображении.

Я фыркнула.

— Тогда откуда ты знаешь?

— У тебя голос такой.

— Какой?

— Как будто ты пытаешься не расплакаться и одновременно убить меня.

Я улыбнулась.

— Очень точное описание.

— Знаю.

— Работай, Соколов.

— Уже.

— И…

Я запнулась.

— Что?

— Спасибо.

Он снова помолчал.

— Иди к Маше, Аля.

Связь оборвалась.

Я ещё несколько секунд держала телефон у уха.

А потом просто расплакалась.

Не красиво.

Не тихо.

Не как героиня дорогой рекламы, где одна идеальная слеза медленно скатывается по щеке.

Я плакала так, как плачут люди, которые слишком долго держались.

Прижала ладонь ко рту, отвернулась к окну и позволила себе наконец перестать быть сильной.

Операция.

Маша получит операцию.

Моя сестра будет жить.

И впервые за последние недели мне не нужно было думать, где взять деньги.

Не нужно было считать остаток на карте.

Не нужно было ночью открывать банковское приложение и судорожно пересчитывать расходы.

Можно было просто дышать.

Я вытерла лицо и пошла к Маше.

— Ну наконец-то, — сказала Маша, едва я вошла в палату. — А я уже решила, что мой загадочный шурин тебя похитил.

— Во-первых, он мне не шурин.

— Пока.

— Маша.

— Что?

— Не начинай.

Она улыбнулась.

— Ты плакала?

— Нет.

— Ага.

— В больнице воздух сухой.

Маша посмотрела на меня.

— Конечно.

Я села рядом с ней и взяла её за руку.

— Операция будет.

Она перестала улыбаться.

— Правда?

Я кивнула.

— Всё оплатили. Подготовку начинают сегодня.

Несколько секунд она молчала.

— Дмитрий?

Я снова кивнула.

Маша медленно выдохнула.

— Значит, он всё-таки не полный придурок.

— Я тебе это говорила.

— Нет. Ты говорила: «Он невыносимый».

— Это разные вещи.

— А ещё ты вчера смотрела на его фотографию в журнале минут пять.

Я поперхнулась.

— Я не смотрела.

— Смотрела.

— Я изучала заголовок.

— Конечно.

— Он был плохо написан.

— Ага.

— И фотография была…

Я замолчала.

— Какая?

— Никакая.

Маша довольно улыбнулась.

— Ты влюбляешься.

— Я заключила контракт.

— Это не взаимоисключающие понятия.

— Очень даже взаимоисключающие.

— Тогда почему у тебя уши красные?

Я машинально прикрыла уши ладонями.

Маша рассмеялась.

— Всё, всё. Молчу.

— Спасибо.

— Но я всё равно считаю, что он тебе нравится.

Я тяжело вздохнула.

— Он оплатил тебе операцию.

— Именно.

— И?

— И теперь мне неловко называть его придурком.

— Вот именно.

Я посмотрела на сестру.

Она улыбалась, и впервые за долгое время в её глазах не было страха.

Только усталость.

И надежда.

Я сжала её пальцы.

— Всё будет хорошо.

— Теперь я тебе верю.

Вечером я вернулась в пентхаус.

Дмитрия дома не было.

Я сняла пальто, бросила сумку на кресло и только тогда поняла, насколько вымоталась.

День казался бесконечным.

Утром я ещё думала о вчерашнем интервью, о фотографии на обложке и о фразе Дмитрия.

А теперь моя сестра получила шанс на нормальную жизнь.

И всё это благодаря человеку, которого я должна была воспринимать исключительно как партнёра по сделке.

Я пошла на кухню.

Кофемашина встретила меня привычным тихим гулом.

— Не начинай, — сказала я ей.

Она, естественно, промолчала.

— И не смотри на меня так.

Кофемашина продолжила молчать.

— Вот. Учись у неё, Соколов.

— Я вообще-то ещё не пришёл.

Я подпрыгнула.

Дмитрий стоял в дверях.

Без пиджака, с расстёгнутыми верхними пуговицами рубашки и таким выражением лица, будто весь день провёл в переговорах с людьми, которые его смертельно раздражали.

— Ты давно здесь?

— Минуту.

— И слышал весь мой разговор с кофемашиной?

— К сожалению.

Я вздохнула.

— Она хороший слушатель.

— В отличие от меня?

— Ты вообще не слушатель.

— А кто?

Я посмотрела на него.

— Человек, который привык, что слушают его.

Уголок его губ дрогнул.

— Уже лучше.

— Что именно?

— Ты снова язвишь.

Я нахмурилась.

— А что, не должна?

— Должна.

Он прошёл на кухню и положил телефон на стол.

— После сегодняшнего дня я предпочитаю, чтобы ты язвила.

Я замерла.

— Почему?

Он посмотрел на меня.

— Потому что утром ты плакала.

Я опустила взгляд.

— Ты же не видел.

— Нет.

— Тогда откуда…

— Я слышал.

Я медленно подняла глаза.

— Ты всегда такой?

— Какой?

— Наблюдательный.

— Только когда мне не всё равно.

Мы оба замолчали.

Слишком серьёзно.

Слишком прямо.

Я первой отвела взгляд.

— Я хотела тебя поблагодарить.

— Ты уже благодарила.

— Всё равно.

— Аля…

— Дай мне сказать.

Он замолчал.

Я сделала вдох.

— Спасибо. За Машу. За то, что не стал обсуждать это со мной часами, не заставлял просить, не напоминал о договоре. Просто сделал.

Дмитрий смотрел на меня совершенно спокойно.

Но в его глазах что-то изменилось.

— Я обещал.

— Да.

— Тогда не делай из этого подвиг.

— Для тебя, может быть, это не подвиг.

Я улыбнулась.

— Для меня это очень много.

Он несколько секунд ничего не говорил.

А потом подошёл ближе.

Я почувствовала, как напряглись плечи.

Не от страха.

Совсем наоборот.

И это было намного опаснее.

Дмитрий остановился передо мной.

— Ты сегодня почти ничего не ела?

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я знаю тебя меньше недели, но уже понял: когда ты нервничаешь, ты забываешь есть.

Я моргнула.

— Это неправда.

— Правда.

— Я ела.

— Кофе не считается.

Я посмотрела на кружку.

— А он и не знал, что должен считаться.

Дмитрий едва заметно улыбнулся.

— Иди сядь.

— Я сама могу…

— Аля.

Я замолчала.

Почему-то спорить с ним сейчас не хотелось.

Я села за стол.

Он открыл холодильник.