— Нет, спасибо, — сказала я. — Я на машине, доберусь сама.

Он ещё немного помедлил, будто хотел сказать что-то ещё, но в итоге лишь кивнул и попрощался. Только гораздо позже, когда правда наконец всплыла наружу, я пойму: то сообщение не было случайным совпадением по времени. Оно было отправлено намеренно, именно в тот момент, чтобы Кирилл своими глазами увидел мою реакцию — и, конечно же, оказался рядом, готовый утешить и поддержать, ещё немного приблизившись ко мне в моём стремительно рушащемся мире.

Глава 9

Глава 9

Аркадий Петрович приехал в наш дом в четверг днём, когда Тимур снова был в Санкт-Петербурге. Я не ждала гостей и открыла дверь в домашней одежде, с растрёпанными после дневного сна волосами — и почувствовала мгновенный укол унижения под его оценивающим взглядом.

— Вероника, — сказал он, входя без приглашения. — Нам нужно поговорить.

— Тимур в отъезде, — сказала я, инстинктивно скрещивая руки на груди.

— Я знаю. Именно поэтому я здесь.

Он прошёл в гостиную и сел в кресло с той непринуждённостью, с которой обычно садятся люди, привыкшие, что мир подстраивается под их удобство.

— Я думаю, тебе пора узнать правду, — сказал он. — Тимур и ты — вы разведены. Уже почти месяц.

Я рассмеялась — нервно, отрывисто, потому что это было настолько абсурдно, что мозг отказывался воспринимать сказанное всерьёз.

— Это какая-то шутка?

— Помнишь документы, которые ты подписывала около месяца назад?

Кровь отхлынула от моего лица. Я помнила. Синяя папка. Его поцелуи, отвлекающие меня от строчек.

— Заявление о разводе и сопутствующие документы, — сказал Аркадий Петрович с той же ровной интонацией. — Развод оформлен официально. Ты больше не жена моего сына, Вероника.

— Вы лжёте, — прошептала я, но голос предательски дрогнул.

— Зачем мне лгать? — он развёл руками. — Мой сын, честно говоря, слишком мягок с тобой — тянет, откладывает неизбежное, вместо того чтобы поступить как мужчина и сказать тебе правду в лицо. Я лишь избавляю всех нас от лишних недель неопределённости. Собери вещи спокойно, без драмы.

— Почему вы, а не он? — спросила я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Если это правда, почему он не сказал мне сам?

— Потому что мой сын, при всех его деловых качествах, катастрофически труслив, когда дело касается чувств, — сказал Аркадий Петрович с холодным презрением. — Проще спрятаться за красивыми словами по телефону, чем посмотреть в глаза человеку, которого предаёшь. Я решил избавить его от этой неприятной обязанности.

— Вы говорите так, будто гордитесь этим, — сказала я тихо.

— Я горжусь тем, что умею решать проблемы, — ответил он ровно. — А ты, Вероника, была проблемой с того самого дня, как мой сын привёл тебя на семейный ужин.

Он достал из внутреннего кармана пиджака сложенные листы бумаги и протянул мне через журнальный столик.

— Копия того, что ты подписывала, — сказал он. — На случай, если у тебя были какие-то иллюзии по поводу щедрости моего сына. Если надеялась на солидные отступные — забудь. Тимур, надо отдать ему должное, хоть в этом не оказался глупцом: несмотря на три года брака, лишних денег ты не получишь ни рубля сверх того, что положено по минимуму.

Он усмехнулся собственной шутке — сухо, без тени веселья, — а я держала листы в руках, не в силах заставить себя вчитаться в мелкий шрифт. Буквы расплывались перед глазами, складываясь только в одно слово, единственное, что я была способна воспринять в тот момент: «развод». Всё остальное — суммы, пункты, формулировки — осталось для меня в тот день лишь бессмысленным шумом бумаги.

Он ушёл, оставив меня одну посреди гостиной, в которой ещё утром я пила кофе, думая о том, какое платье надеть на встречу с Мариной. Я стояла неподвижно очень долго, прежде чем ноги сами понесли меня к телефону.

Я набрала номер Тимура пять раз подряд. Он не ответил ни разу. На шестой раз включилась голосовая почта, и я, услышав его записанный голос — «Вы дозвонились до Тимура Важнова, оставьте сообщение» — разрыдалась прямо в трубку, не в силах произнести ни слова.

Потом, уже почти механически, я открыла портал государственных услуг — руки тряслись так сильно, что я трижды неправильно ввела пароль, — и нашла раздел с семейным положением.

Статус: «Брак расторгнут».

Я закрыла ноутбук и долго сидела в темноте, не зажигая света, слушая, как в доме тикают старинные напольные часы, и каждый их удар звучал теперь как отсчёт времени, которое я прожила в иллюзии, даже не подозревая об этом.

Тимур перезвонил только через час — я не сразу решилась взять трубку, несколько секунд просто смотрела на экран, где высвечивалось его имя, прежде чем заставить голос звучать более-менее ровно.

— Ника, всё в порядке? — спросил он встревоженно, едва я ответила. — У меня шесть пропущенных от тебя. Что-то случилось?

Я открыла рот, чтобы сказать правду — что его отец только что был здесь, что показал мне документы, что весь мой мир только что рухнул одним движением его руки, — но вместо этого, к собственному изумлению, услышала свой голос, произносящий что-то совершенно другое.

— Ничего, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал легко, почти беспечно. — Просто соскучилась ужасно. Хотела услышать тебя.

— Я тоже соскучился, — сказал он, и в его голосе не было ни капли подозрения — он ничего не заметил, ничего не почувствовал. — Ещё пара дней, и я дома.

Я сжимала телефон так крепко, что побелели костяшки пальцев, изо всех сил стараясь, чтобы дрожь в руках не передалась голосу. Почему я промолчала? Я не знала этого тогда и не могу до конца объяснить себе даже сейчас — может, боялась, что если произнесу это вслух, оно станет окончательно, необратимо правдой. А пока я молчала, у меня ещё оставалась призрачная надежда, что всё это чудовищная ошибка.

Я поехала к родителям на следующий день — не потому что хотела рассказать им о разводе, а потому что мне отчаянно нужно было почувствовать себя чьей-то дочерью, а не «бывшей женой Важнова».

Родители жили в скромной трёхкомнатной квартире на окраине Москвы — той самой, в ремонт которой Тимур вложил кругленькую сумму два года назад.

Квартира пахла борщом и старой мебелью — знакомый с детства запах, от которого у меня каждый раз на секунду теплело внутри, прежде чем реальность взрослой жизни возвращала на место все накопленные обиды.

На кухонном столе, как обычно, лежала стопка каких-то счетов и бланков — отец постоянно вёл переговоры с очередными «партнёрами» по очередному «перспективному проекту», ни один из которых так и не окупился за все эти годы.

— Мам, — сказала я, когда мы сели на кухне пить чай, — а если бы мы с Тимуром развелись, я могла бы временно вернуться жить к вам?

Мама застыла с чашкой на полпути ко рту.

— Что за глупости ты говоришь?

— Просто спрашиваю. Гипотетически.

— Даже не думай об этом, — вступил отец, войдя на кухню с необычной для него серьёзностью. — Ты хоть понимаешь, от чего собираешься отказаться? Такой мужчина, как Тимур, — раз в жизни встречается.

— А если он мне изменяет? — спросила я тихо.

Повисла пауза. Родители переглянулись, и в этом взгляде я прочитала что-то, отчего мне стало по-настоящему больно.

— Даже если и так, — осторожно сказал отец, — мужчины его уровня часто… ну, ты понимаешь. Главное — сохранить семью, статус, обеспеченность.

— Ты серьёзно предлагаешь мне закрыть глаза на измену?

— Я предлагаю тебе думать головой, а не сердцем! — мама повысила голос. — У тебя всё есть, Вероника! А ты готова всё это бросить из-за каких-то подозрений?

— А обо мне вы подумали? О том, что я чувствую?

— Ты чувствуешь себя неблагодарной, вот что, — отрезал отец.

Я поняла в тот момент — с абсолютной, обжигающей ясностью — что ни мать, ни отец не видят во мне человека с правом на достоинство. Они видели во мне источник финансовой стабильности. И это ранило сильнее, чем возможное предательство Тимура.