Через два дня, когда Тимур уже улетел в Санкт-Петербург, я лежала в кровати одна, и телефон мигнул уведомлением от незнакомого номера.

«Вы уверены, что знаете, где сейчас ваш муж?»

Я замерла, глядя на экран. Никакой подписи, никакого продолжения. Просто вопрос, повисший в темноте спальни, как холодный сквозняк из приоткрытого окна.

Я перечитала сообщение три раза, потом набрала ответ: «Кто это?» — но ответа не последовало. Через полчаса я решила, что это, скорее всего, кто-то ошибся номером или это розыгрыш, а может и того хуже, месть от кого-то из завистливых знакомых.

На следующий день я позвала Марину прогуляться в Сокольниках — мне нужен был свежий воздух и её трезвый взгляд на вещи. Мы шли по аллее, хрустя опавшими листьями, и я, наконец решившись, показала ей сообщение.

Марина прочитала, хмыкнула и вернула мне телефон с почти весёлым выражением лица.

— Ника, это же явно какой-то псих или завистница, — сказала она, беря меня под руку. — У Тимура наверняка десятки людей, которым не даёт покоя ваш брак — бывшие несостоявшиеся невесты, обиженные партнёры, да мало ли кто. Не забивай себе голову.

— А если это не глупости? — спросила я, хотя сама хотела, чтобы она меня переубедила.

— Слушай, — Марина остановилась и посмотрела на меня серьёзнее, — я не думаю, что тут есть что-то настоящее. Но если это повторится, то обязательно расскажи Тимуру. Пусть его служба безопасности вычислит этого шутника — потому что нельзя, чтобы кто-то вот так безнаказанно пугал тебя по ночам. Пусть они найдут шутника и накажут.

— Ты права, — сказала я, немного успокоившись. — Я обязательно расскажу ему, если это снова случится.

Вечером Тимур позвонил, как обычно: привычные вопросы о моём дне, шутка про то, что гостиничный кофе в Санкт-Петербурге отвратителен по сравнению с домашним, обещание вернуться через два дня. Голос его звучал устало, но тепло, как всегда. Всё было настолько нормально, что странное сообщение постепенно стёрлось на фоне остальных мыслей.

Глава 8

Глава 8

То странное сообщение оказалось не единственным. Теперь сообщения приходили регулярно — раз в несколько дней, всегда с разных номеров, всегда короткие, будто автор специально избегал многословия, чтобы не оставить лишних зацепок для идентификации.

«Спросите его, где он был в четверг вечером».

«Скоро вы останетесь без всего. Приготовьтесь».

«Он не тот, за кого себя выдаёт».

Я перестала показывать их Марине — не потому что перестала доверять ей, а потому что стыдилась той тревоги, которая теперь поселилась во мне против воли.

На работе я стала рассеянной — перепутала даты семинара, дважды забыла распечатать материалы для лекции. Заведующая кафедрой отвела меня в сторону после одной особенно скомканной пары.

— Вероника Геннадьевна, у вас всё в порядке дома? — спросила она с той осторожной деликатностью, с которой обычно спрашивают о вещах, в которые не имеют права вмешиваться.

— Всё хорошо, — соврала я в третий раз за неделю. — Просто не высыпаюсь.

Развязка наступила в среду, когда я получила не текст, а фотографию.

Тимур в тёмном костюме, улыбающийся той самой улыбкой, которую я считала своей — только в этот раз она была адресована высокой светловолосой девушке в изумрудном платье, которая держала его под руку на каком-то приёме. Подпись под фото гласила просто: «Приём у Соловьёвых, вчера вечером».

Я долго смотрела на снимок, чувствуя, как земля будто слегка кренится под ногами. Не удержавшись, я вбила в поисковик несколько слов — «дочь Станислава Соловьёва» — и через минуту уже смотрела на десятки фотографий той же самой светловолосой девушки с многочисленных светских хроник: Алина Соловьёва, единственная наследница Станислава Соловьёва, недавно вернулась из Лондона. Имя, которое отныне будет преследовать меня в кошмарах, обрело лицо.

Вечером Тимур позвонил, как обычно.

— Скучаю по тебе, — сказал он, и голос его звучал устало, но тепло, как всегда.

— Я тоже скучаю, — сказала я, и, прежде чем успела передумать, добавила как можно небрежнее: — Ты, наверное, устал от этих бесконечных приёмов. Всё-таки светская жизнь выматывает не хуже переговоров.

Мне стоило огромных усилий произнести это вслух — стыд обжигал изнутри, будто я публично призналась в чём-то постыдном. Задавать подобные вопросы означало демонстрировать недоверие, а я всю жизнь гордилась тем, что доверяю Тимуру безоговорочно. И всё же я спросила.

— Приёмов? — переспросил он с искренним удивлением. — Ника, я почти всё время торчу в офисе или в отеле, разбираясь с документами. Какие приёмы?

— А, — сказала я, — просто подумала.

Он тут же переключился на другую тему — что-то про предстоящий отпуск, про то, как соскучился по домашней еде, — и, кажется, не заметил ни секундной заминки в моём голосе, ни того, как изменилось моё дыхание после его ответа.

А я, положив трубку, ещё долго сидела неподвижно, чувствуя, как внутри разрастается что-то тёмное и склизкое — недоверие, которое я не могла ни доказать, ни опровергнуть, но уже не могла и игнорировать. Если он «почти всё время в офисе», тогда откуда взялась фотография с приёма? Кто солгал — подпись под снимком или мой муж?

Через два дня пришла ещё одна фотография — на этот раз в ресторане, Тимур наклонился к той же девушке, что-то шепча ей на ухо, а она смеялась, запрокинув голову.

Потом ещё одна. И ещё. С разных мероприятий, в разной одежде, но с одним и тем же почерком близости.

Я хотела спросить Тимура прямо, но каждый раз, набирая его номер, обрывала звонок раньше, чем он успевал ответить. Я боялась. Боялась услышать правду, боялась услышать ложь, боялась любого ответа, который разрушил бы ту версию реальности, в которой я всё ещё жила по инерции.

Я не могла знать тогда, что за каждой из этих фотографий стояла куда более сложная и куда более расчётливая рука, чем случайный папарацци или ревнивая соперница. Что снимки были сделаны и отправлены мне не для того, чтобы предупредить, а для того, чтобы разрушить — методично, по расписанию, тем человеком, который в тот момент казался мне последним, кого стоило подозревать.

Кирилл пригласил меня на благотворительный аукцион современного искусства — сказал, что коллекция обещает быть интересной, а компания хорошего собеседника никогда не помешает на подобных мероприятиях, особенно когда Тимур вечно занят.

Я согласилась, хотя настроение к тому моменту было уже далеко не блестящим — сообщения продолжали приходить, фотографии множились, а я всё глубже проваливалась в собственную тревогу, которую тщательно скрывала от всех, включая саму себя.

— Как твои дела? — спросил Кирилл, пока мы бродили между стендами с картинами и скульптурами, потягивая шампанское. — Что-то ты в последнее время уставшая.

— Всё в порядке, — сказала я ровным, отстранённым тоном, каким обычно отвечают на вопросы, не желая вдаваться в подробности. — Просто много работы.

Он не стал давить, хотя и поглядывал на меня время от времени с плохо скрываемым любопытством. Мы обсуждали выставленные лоты, я даже увлеклась, рассказывая ему о технике одного из современных скульпторов, — и именно в этот момент телефон в моей сумочке завибрировал.

Я украдкой взглянула на экран. Очередное сообщение с незнакомого номера: «Скоро сама всё увидишь. Не притворяйся, что не замечаешь».

Лицо моё, должно быть, изменилось разительно, потому что Кирилл тут же перестал говорить и внимательно всмотрелся в меня.

— Что случилось? — спросил он. — Ты вдруг побледнела.

— Ничего, — сказала я, поспешно убирая телефон обратно в сумочку. — Просто вспомнила, что не отправила один отчёт на работе.

Он явно не поверил этой неуклюжей лжи, но настаивать не стал.

— Хочешь, я отвезу тебя домой? — предложил он, когда мы уже прощались у выхода. — Ты весь остаток вечера сама не своя.