Утро пахло кофе и апельсиновым соком — это была наша традиция, которую Тимур завёл в первый же месяц после того, как мы стали жить вместе. Он вставал раньше меня, спускался вниз, где домработница Люба к этому часу уже успевала приготовить поднос с завтраком.

Иногда это был омлет, а иногда гранола или яичница с сыром, или отварные яйца с сыром и овощами. Все зависело от того, чем решила нас побаловать Люба сегодня. Вот и сегодня Тимур забрал подготовленный поднос с завтраком и поднялся в спальню.

— Доброе утро, — сказал он, целуя меня в висок, пока я ещё щурилась на солнце, бьющее через панорамные окна спальни нашего дома.

— Который час?

— Еще достаточно рано, чтобы мы могли позавтракать спокойно, — он опустился на край кровати, и матрас качнулся под его весом. — Но через час мне нужно будет ехать на работу, у меня встреча с советом директоров.

Я улыбнулась, всё ещё сонная, и подумала — в который раз за три года, — что мне невероятно повезло. Не потому, что Тимур был богат, хотя это, конечно, было правдой. А потому, что рядом с ним я всегда чувствовала себя особенной. Он смотрел на меня так, будто я была самым дорогим для него человеком, пусть мы и были вместе всего несколько лет.

Мы с ним познакомились на Тверской, под дождём, три с половиной года назад. Я возвращалась с последней пары, зонт вывернуло ветром, и я стояла на обочине в мокрой куртке, чувствуя себя максимально нелепо, когда рядом затормозила машина. Тимур опустил стекло и — вместо того чтобы просто предложить подвезти, как в дешёвом романе, — спросил:

— У вас всегда такие драматичные встречи с погодой?

Я рассмеялась, хотя мне совсем не было смешно — я вымокла насквозь и опаздывала. Но что-то в его лице, усталом после явно тяжёлого рабочего дня, но всё равно светлом от любопытства, заставило меня сесть в машину.

Он подвёз меня до дома, ни разу не попытавшись выведать номер телефона напрямую — вместо этого просто сказал: «Если снова попадёте под дождь без зонта, буду рад оказаться поблизости», — и оставил свою визитку на панели, будто это было не приглашение, а просто вежливость.

Я тогда была уверена, что больше никогда его не увижу. Но через два дня я сама набрала номер с той визитки — просто чтобы поблагодарить, убеждала я себя, хотя на самом деле мне хотелось услышать его голос снова.

Сама не заметила, как мы стали созваниваться каждый день. Он спрашивал у меня как дела, как моя учеба, как настроение и я с радостью с ним делилась. Через две недели он пригласил меня на ужин в ресторан и предложил встречаться.

А спустя полгода, когда мы уже жили вместе, Тимур сделал мне предложение. Это было невероятно – он устроил мне сюрприз и подготовил праздничный ужин на крыше своего офиса. Оттуда открывался невероятный вид.

И в тот момент, когда я меньше всего этого ожидала, он опустился на одно колено и сказал, как он хочет провести со мной всю свою жизнь. Ещё через четыре месяца мы поженились, несмотря на то, что его семья была категорически против.

— О чём думаешь? — Тимур провёл пальцем по моей ключице, и я вернулась в настоящее.

— О том, как ты подобрал меня под дождём.

— Лучшее решение в моей жизни, — он улыбнулся одной из тех улыбок, которые предназначались только мне — не той вежливой, представительской, которую видели журналисты и партнёры, а настоящей, чуть кривоватой.

Мы допили кофе, не торопясь, и разошлись собираться — он в гардеробную, натягивать один из своих безупречных костюмов, я в ванную, заплетать волосы наспех, потому что первая пара у меня начиналась в девять, а дорога до университета в это время могла занять и сорок минут, и полтора часа, в зависимости от настроения московских пробок.

— Кстати, — начала я, отложив тушь для ресниц, — звонила мама. Спрашивала, не могли бы мы… — я замялась.

— Сколько? — спросил он, не отрываясь от застёгивания манжеты перед зеркалом.

Мне каждый раз было мучительно стыдно за этот вопрос. Мои родители, узнав, что я выхожу замуж за одного из самых состоятельных бизнесменов Москвы, восприняли это не как повод порадоваться за меня, а как решение всех финансовых проблем разом.

Сначала — на ремонт, потом — маме на лечение, потом папе «прямо сейчас нужно на дело», которое неизменно прогорало через полгода. Я знала, что если не попрошу, то они приедут просить сами. Тогда я буду выглядеть еще более униженно, чем, если попрошу сама наедине.

— Двести тысяч, — тихо сказала я. — На папин… новый проект.

Тимур поднял на меня взгляд — на секунду, не больше, — и я увидела в нём что-то похожее на усталость. Не раздражение на меня, а именно усталость от ситуации, которая повторялась слишком часто.

— Переведу сегодня, — сказал он просто, завязывая галстук перед зеркалом.

— Тимур, тебе не обязательно…

— Ника, — он подошёл сзади и через отражение в зеркале поймал мой взгляд, — я делаю это не для твоих родителей. Я делаю это для тебя, чтобы тебе не было неловко. Не извиняйся за это больше, хорошо?

Я кивнула, чувствуя, как к горлу подкатывает ком — от стыда, от благодарности, от любви, которая иногда была настолько огромной, что физически давила на грудную клетку.

— Вечером ужин у моих, — добавил он, уже в дверях. — Не забыла?

Забыть я не могла при всём желании. Ужины у родителей Тимура были для меня чем-то вроде обязательной процедуры, которую нужно было пережить с максимальным достоинством — как визит к стоматологу, только раз в две недели и с фарфоровой посудой.

— Не забыла, — ответила я и постаралась, чтобы голос звучал ровно.

Тимур наконец поднял глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на вину.

— Я знаю, что мама бывает… сложной.

«Сложной» — это было мягко сказано. Ирина Викторовна, мать Тимура, обладала способностью одной фразой, произнесённой с безупречной вежливой улыбкой, заставить меня чувствовать себя нищенкой, случайно забредшей на приём к королеве. «Какое… практичное платье, Вероника». «Ты работаешь? Как это мило — держаться за что-то своё».

— Переживу, — сказала я, забирая с тумбочки телефон и ключи. — Как обычно.

Он поцеловал меня на прощание уже у машины — быстро, буднично, ничем не отличаясь от сотен таких же поцелуев за три года, — и уехал на совет директоров, а я поехала на первую пару.

Университет встретил меня привычной суетой коридоров и запахом кофе из автомата на первом этаже. Я преподавала историю искусств на полставки — работа, которая давно перестала быть источником дохода в буквальном смысле и превратилась в единственную часть моей жизни, принадлежавшую только мне.

Я любила эти лекции — студенты, ещё толком не понимавшие, зачем им сдался Ренессанс, постепенно загорались, когда я рассказывала не сухие даты, а истории: про то, как Микеланджело ненавидел писать Сикстинскую капеллу и считал себя скульптором, а не живописцем, про безумную страсть Караваджо к скандалам.

— Вероника Геннадьевна, а правда, что вы замужем за тем самым Важновым? — спросила меня после пары одна из первокурсниц, смущённо теребя рукав свитера.

— Правда, — сказала я, улыбнувшись, привычно складывая конспект в сумку.

— И как это — быть женой миллиардера?

Я на секунду задумалась, подбирая слова.

— Так же, как быть женой любого человека, которого любишь, — сказала я наконец. — Просто иногда завтрак приносят прямо в постель.

Она рассмеялась, явно решив, что я скромничаю, и я не стала её переубеждать — потому что в тот момент я действительно так думала. Деньги были лишь дополнением.

Настоящим казалось то, что происходило между нами, когда никто не видел: смех на кухне, руки, ищущие друг друга под одеялом среди ночи, привычка Тимура заглядывать мне через плечо, когда я проверяла студенческие работы, и делать комментарии вроде «а ты уверена, что этот молодой человек вообще открывал учебник?».