Тимур смотрел на отца и чувствовал, как внутри него что-то обрушивается — медленно, но необратимо, будто то, что он считал самым прочным всю свою жизнь, вдруг дало трещину.

Он, конечно, знал, что отец недоволен его браком — знал с самого начала, слышал это в каждом колком замечании за семейным столом, в каждом многозначительном молчании после упоминания имени Вероники.

Но одно дело — молчаливое неодобрение, демонстративная холодность, редкие едкие комментарии, которые Тимур научился пропускать мимо ушей. И совсем другое — то, что отец, оказывается, был готов методично, расчётливо разрушить дело всей его жизни, лишь бы добиться своего.

Тимур никогда не думал, что отец способен зайти так далеко. Не потому, что считал его добрым человеком — он давно избавился от подобных иллюзий, — а потому, что даже в самых холодных расчётах Аркадия Петровича Тимур всегда предполагал какой-то предел, какую-то черту, за которую отец не переступит хотя бы из соображений собственной репутации. Оказалось, что такой черты не существовало вовсе.

— Я лишь напомнил тебе, кто на самом деле контролирует ключевые ресурсы в этом городе, — сказал он, наливая себе виски из хрустального графина на столе, не предложив сыну. — Ты слишком увлёкся, Тимур. Три года потратил на брак, вместо того чтобы укреплять позиции семьи. Пока ты завтракал в постели и ездил на пикники, твои конкуренты подписывали контракты, которые должны были достаться тебе.

— Это не имеет отношения к Веронике, — процедил Тимур.

— Имеет самое прямое отношение, — Аркадий сделал глоток. — Мужчина, ослеплённый чувствами, теряет хватку. Ты стал мягким, сын. Слишком снисходительным к людям, которые не приносят пользы делу.

— Её зовут Вероника, и она моя жена.

— Она была ошибкой, которую ещё не поздно исправить, — отец подошёл ближе. — Станислав Соловьёв готов вложить в твою компанию столько, сколько нужно, чтобы закрыть все дыры и перекрыть кислород твоим врагам. Единственное его условие — Алина. Он хочет, что бы ты сделал ей предложение и вы поженились. В течение полугода.

— А если я откажусь?

— Тогда через три месяца от твоей компании останется пустая оболочка, а еще через полгода тебе придётся продавать дом, чтобы расплатиться с долгами. И поверь, я прослежу, чтобы твое падение было максимально публичным.

— И ты поступишь так со своим сыном?

— Неужели ты думаешь, что нет?

— Не боишься того, что о тебе начнут болтать в высшем кругу? Что ты уничтожил сына всего лишь из-за того, что тебя не устроил его выбор?

Аркадий Петрович рассмеялся и посмотрел на Тимура:

— Они только больше зауважают меня, сынок. И будут опасаться. Раз я даже готов пойти против своего сына, то что я могу сделать с остальными, кто готов пойти против меня?

Тимур смотрел на человека, который вырастил его, который научил его вести переговоры, читать людей, выигрывать там, где другие сдавались — и понимал с абсолютной, режущей ясностью, что перед ним не отец. Перед ним стоял противник.

— Мне нужно подумать, — сказал он наконец, направляясь к двери. — Это не решение, которое принимают за один разговор.

— Думай, — Аркадий пожал плечами с видом человека, уверенного в исходе заранее. — Время у тебя ещё есть. Но я бы на твоём месте не затягивал, сын. Контракты не будут ждать вечно, а моё терпение — тем более.

Тимур вышел из кабинета, не ответив, чувствуя, как внутри него бушует буря, которую нужно было как-то унять, прежде чем возвращаться к Веронике с обычным лицом.

Прошло два дня, за которые ситуация успела стать только хуже. Ещё один партнёр вышел из проекта, сославшись на «непредвиденные обстоятельства», а банк прислал официальное уведомление о пересмотре условий кредита — Тимур прекрасно понимал, чьих это рук дело.

Он позвонил Кириллу и Максиму, попросив о встрече в баре отеля, подальше от офиса и лишних глаз — не столько для того, чтобы обсудить дела, сколько потому, что физически не мог больше оставаться в одиночестве с собственными мыслями.

Кирилл был другом детства — их семьи дружили домами ещё с тех пор, как оба были подростками, и за прошедшие годы он стал для Тимура почти братом, человеком, которому он доверял безоговорочно и без вопросов.

Максим же вошёл в его жизнь куда позже, семь лет назад, на переговорах, где, тогда ещё совладелец небольшой строительной компании, а ныне один из крупнейших девелоперов Москвы, единственный из всех присутствующих не побоялся указать Тимуру на слабое место в его контракте.

С тех пор их связывало что-то вроде делового братства: не такого тёплого, как дружба с Кириллом, зато куда более прямолинейного — Максим никогда не пытался понравиться и говорил то, что думал, даже когда это было неприятно слышать.

— Ты сегодня какой-то не такой, — заметил Максим, едва Тимур сел за столик, даже не притронувшись к заказанному виски. — Смурной. Что случилось?

— Проблемы в бизнесе? — предположил Кирилл, внимательно разглядывая друга. — Слышал, у тебя сорвались контракты по «Меридиану».

Тимур долго молчал, крутя стакан в руках, прежде чем заговорить.

— Дело не только в контрактах, — сказал он наконец. — Отец поставил мне ультиматум. Либо я развожусь с Никой и женюсь на дочери его партнера, либо он разоряет меня публично и показательно, в назидание всем, кто посмеет пойти против него. — Он поднял взгляд на друзей. — Я… я не знаю. Кажется, я вижу только один выход.

За столом повисла тяжёлая тишина.

— Неужели ты готов променять Веронику на свой бизнес? — спросил Максим, и в его голосе прозвучало неприкрытое разочарование, будто он на мгновение усомнился в человеке, которого считал другом много лет.

— Конечно нет, — ответил Тимур резко, почти оскорблённо. — Я скорее сам сожгу к чёрту всю компанию, чем действительно предам Нику.

Кирилл, услышавший этот категоричный ответ, на долю секунды опустил взгляд в свой бокал — так быстро, что если бы Тимур не сидел прямо напротив него, то вовсе не заметил бы этой едва уловимой тени разочарования, промелькнувшей на лице друга мгновением раньше, при самом вопросе Максима.

Тимур, впрочем, тогда списал это на обычное сочувствие — мало ли как люди реагируют на чужую драму, — и не придал этой мимолётной перемене никакого значения.

— Тогда в чём план? — спросил Кирилл уже спокойным, деловым тоном, будто и не было той секундной заминки.

Тимур коротко пересказал суть ультиматума — развод, помолвка с Алиной, деньги Соловьёва в обмен на его свободу.

— Ты шутишь, — Кирилл недоверчиво покачал головой. — А как же Вероника?

— Дайте мне закончить, — Тимур поднял руку. — Я не собираюсь на самом деле жениться на Алине. План другой: я соглашаюсь, чтобы выиграть время и получить доступ к ресурсам, а параллельно собираю доказательства всех финансовых преступлений отца — обналичка, откаты, офшоры. На свадьбе я публично его разоблачу, откажусь от брака и перехвачу управление над компанией отца.

Максим присвистнул.

— Рискованно, — сказал он. — А если он что-то заподозрит раньше времени?

— Не заподозрит, если всё будет выглядеть достаточно убедительно, — сказал Тимур. — А это значит, что мне правда придется развестись. На бумаге, по-настоящему, потому что отец обязательно проверит документы.

— А Вероника? — снова спросил Кирилл, и в его голосе Тимуру послышалось нечто похожее на слишком острый интерес, хотя тогда он не придал этому значения. — Ты ей расскажешь?

— Нет, — сказал Тимур твёрдо. — Я подсуну ей документы на развод так, чтобы она подписала их, не читая внимательно. Все встречи с Алиной будут проходить в Санкт-Петербурге, так что она ничего не узнает, пока. А когда все закончится, я все ей объясню.

— Это гениально, — кивнул Кирилл почти сразу же, — так у неё точно не будет повода паниковать раньше времени. Пусть живёт спокойно, пока ты разбираешься с отцом.

— По-моему, это ужасная идея, — возразил Максим, глядя на друга с явным неодобрением. — Тимур, она твоя жена. Расскажи ей правду, дай ей выбор — довериться тебе или нет. Ты думаешь она простит тебя, если узнает, что ты манипулировал ей, скрывал правду? Пусть даже это было из лучших побуждений.